Исследовательская стратегия case study не является традиционной для отечественной социологической науки. Сущность такого исследования заключается в том, чтобы, детально изучив один или несколько случаев, раскрыть содержание глубинных процессов, протекающих в обществе, лучше понять изучаемое явление и предложить множественную интерпретацию. Ключевым методологическим моментом case study является опора на качественные методы сбора и анализа эмпирического материала. Речь пойдет не о специфической качественной методологии, а о некоторых методических проблемах конкретного эмпирического исследования, выполненного в рамках стратегии case study.

Хесус Уэрта де Сото
Государственный университет — Высшая школа экономики
Москва
30 октября 2008 г.

Для меня огромная радость и честь быть сегодня в Москве, чтобы представить вам мои книги, изданные на русском языке. Первая так и называется: «Австрийская школа: рынок и предпринимательское творчество». Эта книга — результат большого труда Бориса Пинскера и Александра Куряева, выполнивших русский перевод, который «Социум» издал так красиво.

Главная заслуга австрийской школы состоит в разработке весьма оригинального, современного, крайне плодотворного и альтернативного подхода к экономической науке. Этот новый подход к экономической науке преподают не только во множестве университетов испаноговорящего мира, США и остальной Европы, где, к примеру, мои собственные труды уже стали обязательными учебниками, но также и во многих странах остального мира, где постоянно растущее число молодых ученых распространяют австрийскую точку зрения, преодолевая сопротивление мертвящих волн мейнстримной экономической науки ХХ века. К счастью, исчезает комплекс неполноценности континентальных европейских экономистов по отношению к англосаксонскому интеллектуальному миру, и они начинают вновь открывать, что будущее экономической науки залегает в наших собственных интеллектуальных истоках и в континентальных европейских традициях.

Official fear, the foundation of the secular power and the legitimation of its disciplinary requirements is, according to Mikhail Bakhtin, formed after the pattern of cosmic fear that plays a similar role in relation to ecclesiastic powers. Powers-that-be present themselves as the shield and insurance against the dangers arising from uncertain future and existential insecurity. Having retreated from protection against uncertainty and insecurity gener- ated by the markets, state powers refocus currently their claim to the sub- jects’ obedience on issues of personal safety.

Sociology, like poetry, explores/discovers/creates hidden or heretofore non-existing human potentialities; both rebel against closing, identifying the-already-achieved reality with the limit of that potential. Sociology is destined to sustain the autonomy of, simultaneously, human society and human individuals, and autonomy means the awareness of the human origins of social reality and of the possibility of making it different from what it is. In the age of rapid and radical individualization, the task of sociology is to service self-interpretation with the view of widening the sphere of human autonomy through disclosure of multiple social connection which contribute to its present form and future changes

Of sex, eroticism and love, the first is natural and limited in its forms, while the other two are cultural products infinite in their expressions and applications. The history of eroticism is, essentially, a history of changing border conflicts and shifting alliances between the three members of the triad. The postmodern novelty is emancipation of eroticism from both sexual reproduction and love - and setting it free to perform a variety of new tasks. A crucial one among these is the renegotiation of social relations inside the family and in public space, as well as new forms of identity building.

Введение

Как известно, каждая наука должна сама определить свою предметную область. Однако это легче сказать, чем сделать. Например, не подлежит сомнению, что психология занимается изучением человека, а социология - общества. Но что такое "человек" и что такое "общество"? Если на эти весьма общие вопросы можно дать какой-нибудь ответ, то потому, что уже существующие методы, фундаментальные понятия и обобщения позволяют сформулировать определения "человека" и "общества" как некие аббревиатуры. Но при более внимательном рассмотрении выясняется, что существует не единственное, а несколько возможных определений в зависимости от онтологической установки и методологического подхода. К первой относится старый вопрос о строении человека и общества: является ли общество высоко агрегированным скоплением атомизированных индивидов или, наоборот, индивид есть лишь производное от общественной системы, характеризуемой определенными отличительными особенностями? Ситуация здесь складывается такая же, как прежде с давно известным нам противопоставлением холизма и индивидуализма, с которым мы сталкиваемся сегодня в социологической теории и которое не утратило актуальности.

Не меньшую остроту, как показал анализ методологической дискуссии последних двух десятилетий, имеет полемика вокруг когнитивных и объясняющих методов в социальных науках. При этом объясняющая социология предстает как дополнение к различным натуралистическим позициям.

С упомянутыми онтологическими и методологическими вопросами в психологии и социальных науках связаны также вопросы, относящиеся к проблеме ценности.

Практически все россияне смотрят телевизор, довольно значительна доля регулярно и часто слушающих радио (это занятие носит преимущественно фоновый характер), а регулярное чтение газет и журналов опережает чтение книг.

Среди читателей газет преобладают те, кто обращается к местной печати и газетам, подающим себя как таблоиды или приближающимся к ним по своему типу. Доля людей, регулярно читающих ежедневную общероссийскую печать, невелика — как правило, она не выходит за пределы статистической погрешности, допустимой в исследованиях подобного типа. Сходная ситуация сложилась и в чтении журналов: общеполитические, экономические и финансовые журналы регулярно читают не более 5-6% опрошенных. Такая ситуация с чтением газет и журналов наблюдается уже многие годы. Увеличение общей читательской аудитории газет или журналов в последнее время происходит прежде всего за счет изданий, ориентированных на самого массового читателя, более того — эксплуатирующих низовые страхи, стереотипы и комплексы.

Читать статью целиком

Формально австрийская школа берет свое начало с работы Карла Менгера, которая вышла в 1871 году, и которая ознаменовала собой так называемую маржиналистскую революцию в теории ценности. Я буду по-старому употреблять термин "ценность", поскольку термин "стоимость" в политической экономии на русском языке существует с начала века, с появления марксистских переводов "Капитала". До этого употреблялось слово "ценность", которое является более точным переводом слова value, равно как и немецкого der Wert. Подробный анализ неприятия марксистами этического, а вслед за ним экономического понятия ценности есть в книге Вышеславцева "Кризис индустриальной культуры". Там он приводит совершенно изумительный факт отсутствия слова "ценность" в Большой Советской Энциклопендии, естественно "черной". Это по цвету переплета, а какой это номер издания я не помню. Там же, в Вышеславцева приведена аргументация в пользу перевода value как ценность, аргументация, надо сказать, совершенно в духе австрийской школы.

Иногда добавляют "субъективная ценность", но, по-моему, это тавтология.

Как вы знаете, классическая политическая экономия исходила из того, что существует некий натуральный или естественный уровень цены, вокруг которого колеблются рыночные цены. Этот взгляд на цену базировался на теории еще Аристотеля, который ошибочно полагал, что если есть обмен, то в обмениваемых благах сидит некий эквивалент. При этом формула цены ко времени классиков (Смита и Рикардо) недалеко ушла от формулы Фомы Аквинского: все издержки плюс норма прибыли, обеспечивающая продавцу привычный образ жизни. Здесь есть интересный вопрос: привычный кому?

Скачать целиком книгу Элизабет Ноэль-Нойман. Общественное мнение. Открытие спирали молчания

Глава I: ГИПОТЕЗА СПИРАЛИ МОЛЧАНИЯ

В воскресный вечер 1965 г., когда проводились выборы в бундестаг, в Бетховензале в Бонне, где второй канал немецкого телевидения проводил вечеринку в честь выборов, нотариус Даниэльс в шесть часов должен вскрыть конверты с прогнозами выборов, составленными институтами Алленсбах и Эмнид и переданными ему за два дня до этого вечера.
Алленсбах в течение нескольких месяцев изображал гонку противников, как идущих почти вровень друг с другом. Сейчас же я писала последние результаты: “Первые голоса ХДС/ХСС – 49,5%, СПГ – 38,5%…”
Обманул ли Алленсбах общественность?

В начале сентября все выглядело как гонки с неизвестным финалом. То, что публика увидела в Бетховензале, чему мы, сидя за письменным столом в Алленсбахе, удивлялись за три дня до выборов и что все же не могли опубликовать, поскольку это выглядело бы как попытка массированного воздействия на исход выборов, было феноменом общественного мнения. Мы стали очевидцами явления, имя которому найдено сотни лет назад, хотя его и нельзя пощупать руками. Под давлением общественного мнения сотни тысяч избирателей, пожалуй, даже миллион, совершили нечто, что мы позднее назвали “the last minute swing” (сдвиг последней минуты); это был “эффект попутчиков” в последнюю минуту, позволивший ХДС/ХСС “набирать очки”, пока вместо равновесия сил двух крупных партий не сформировался перевес ХДС/ХСС в целых 8%, по официальным данным.

Пенитенциарная система Америки доказала свою неэффективность. Несмотря на все косметические улучшения, произведенные в последние годы, уровень рецидивизма не удалось снизить ниже 75%. Если учесть, что среднее количество заключенных в Америке – 1,6 миллионов – станет понятно, какая это серьезная проблема. Однако мало кто задумывается о сути этой проблемы. Люди верят в миф о том, что тот высокий уровень агрессивности, неуважения к какой бы то ни было власти и презрения к обществу со всеми его “нормами”, которые усваиваются заключенными, происходят по вине самих заключенных, а те жестокость, черствость, грубость, которые становятся «профессиональными заболеваниями» сотрудников – происходят, опять же, по вине самих сотрудников. И вообще – тюрьма - это такое уродское место потому что там собраны одни уроды. В результате, когда происходит бунт заключенных или всплывают факты жестокого садизма сотрудников – то просто меняют, переводят людей, а тюрьма «сама по себе», со всей своей атмосферой, системой взаимоотношений, взглядов, стереотипов, привычек, мнений – остается в неизменном виде.

Чтобы лучше понять влияние тюремных условий «как таковых» в 1971 году факультетом психологии Стенфордского университета – крупнейшего гуманитарного университета США, - был проведен эксперимент, в ходе которого двадцать специально отобранных самых «средних» и «нормальных» добровольцев 25-30 лет были помещены в искусственно созданные тюремные условия. Под «тюрьму» был переоборудован один из небольших коридоров Университета. Задачей являлось не создание точной копии тюрьмы, но создание условий, достаточно достоверно передающих атмосферу этого учреждения.