Макс Вебер. Политика как призвание и профессия

В соответствии с вашим пожеланием я должен сде­лать доклад, который, однако, непременно разочарует вас в нескольких отношениях. От разговора о политике как призвании и профессии вы непроизвольно будете ожидать высказываний и оценок по злободневным во­просам. Но об этом мы скажем лишь под конец, чисто формально, в связи с определенными вопросами, отно­сящимися к значению политической деятельности во всем ведении жизни ( Lebensfuhrung ). Из сегодняшнего доклада как раз должны быть исключены все вопросы, относящиеся к тому, какую политику следует проводить, какое, таким образом, содержание следует придавать своей политической деятельности. Ибо они не имеют никакого отношения к общему вопросу: что есть и что может означать политика как призвание и профессия. Итак, к делу!

Что мы понимаем под политикой? Это понятие имеет чрезвычайно широкий смысл и охватывает все виды деятельности по самостоятельному руководству. Гово­рят о валютной политике банков, о дисконтной полити­ке Имперского банка, о политике профсоюза во время забастовки; можно говорить о школьной политике го­родской или сельской общины, о политике правления, руководящего корпорацией, наконец, даже о политике умной жены, которая стремится управлять своим мужем.

[644]

Конечно, сейчас мы не берем столь широкое понятие за основу наших рассуждений. Мы намереваемся в дан­ном случае говорить только о руководстве или оказа­нии влияния на руководство политическим союзом, то есть в наши дни — государством.

Но что есть «политический» союз с точки зрения со­циологического рассуждения? Что есть «государство»? Ведь государство нельзя социологически определить, исходя из содержания его деятельности. Почти нет та­ких задач, выполнение которых политический союз не брал бы в свои руки то здесь, то там; с другой стороны, нет такой задачи, о которой можно было бы сказать, что она во всякое время полностью, то есть исключи­тельно, присуща тем союзам, которые называют «полити­ческими», то есть в наши дни — государствам, или союзам, которые исторически предшествовали современному госу­дарству. Напротив, дать социологическое определение сов­ременного государства можно, в конечном счете, только ис­ходя из специфически применяемого им, как и всяким по­литическим союзом, средства — физического насилия. «Всякое государство основано на насилии», — говорил в свое время Троцкий в Брест-Литовске. И это действитель­но так. Только если бы существовали социальные образо­вания, которым было бы неизвестно насилие как средство, тогда отпало бы понятие «государства», тогда насту­пило бы то, что в особом смысле слова можно было бы назвать «анархией». Конечно, насилие отнюдь не является нормальным или единственным средством го­сударства — об этом нет и речи, — но оно, пожалуй, спе­цифическое для него средство. Именно в наше время отношение государства к насилию особенно интимно ( innerlich ). В прошлом различным союзам—начиная с рода — физическое насилие было известно как совер­шенно нормальное средство. В противоположность это­му сегодня мы должны будем сказать: государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определен­ной области — «область» включается в признак! — претендует (с успехом) на монополию легитимного фи­зического насилия. Ибо для нашей эпохи характерно, что право на физическое насилие приписывается всем Другим союзам или отдельным лицам лишь настолько, насколько государство со своей стороны допускает это насилие: единственным источником «права» на насилие считается государство.

[645]

 

Итак, «политика», судя по всему, означает стремле­ние к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти, будь то между государствами, будь то внутри государства между группами людей, которые оно в себе заключает.

В сущности, такое понимание соответствует и слово­употреблению. Если о каком-то вопросе говорят: это «политический» вопрос, о министре или чиновнике: это «политический» чиновник, о некотором решении: оно «политически» обусловлено, — то тем самым всегда подра­зумевается, что интересы распределения, сохранения, смещения власти являются определяющими для ответа на указанный вопрос, или обусловливают это решение, или определяют сферу деятельности соответствующего чиновника. Кто занимается политикой, тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному дру­гим целям (идеальным или эгоистическим), либо к вла­сти «ради нее самой», чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она дает.

Государство, равно как и политические союзы, исто­рически ему предшествующие, есть отношение господ­ства людей над людьми, опирающееся на легитимное (то есть считающееся легитимным) насилие как сред­ство. Таким образом, чтобы оно существовало, люди, находящиеся под господством, должны подчиняться авторитету, на который претендуют те, кто теперь гос­подствует. Когда и почему они так поступают? Какие внутренние основания для оправдания господства и ка­кие внешние средства служат ему опорой?

В принципе имеется три вида внутренних оправда­ний, то есть оснований легитимности (начнем с них). Во-первых, это авторитет «вечно вчерашнего»: автори­тет нравов, освященных исконной значимостью и при­вычной ориентацией на их соблюдение, — «традиционное» господство, как его осуществляли патриарх и патримони­альный князь старого типа. Далее, авторитет внеобы-денного личного дара ( Gnadengabe ) (харизма), полная личная преданность и личное доверие, вызываемое на­личием качеств вождя у какого-то человека: открове­ний, героизма и других, — харизматическое господство, как его осуществляют пророк, или — в области полити­ческого — избранный князь-военачальник, или плебис­цитарный властитель, выдающийся демагог и полити­ческий партийный вождь. Наконец, господство в силу

[646]

«легальности», в силу веры в обязательность легаль­ного установления ( Satzung ) и деловой «компетент­ности», обоснованной рационально созданными прави­лами, то есть ориентации на подчинение при выпол­нении установленных правил — господство в том виде, в каком его осуществляют современный «государственный служащий» и все те носители власти, которые похожи на него в этом отношении. Понятно, что в действитель­ности подчинение обусловливают чрезвычайно грубые мотивы страха и надежды — страха перед местью ма­гических сил или властителя, надежды на потусторон­нее или посюстороннее вознаграждение — и вместе с тем самые разнообразные интересы. К этому мы сейчас вернемся. Но если пытаться выяснить, на чем основана «легитимность» такой покорности, тогда, конечно, столк­нешься с указанными тремя ее «чистыми» типами. А эти представления о легитимности и их внутреннее обосно­вание имеют большое значение для структуры господ­ства. Правда, чистые типы редко встречаются в дей­ствительности. Но сегодня мы не можем позволить себе детальный анализ крайне запутанных изменений, пере­ходов и комбинаций этих чистых типов: это относится к проблемам «общего учения о государстве».

В данном случае нас интересует прежде всего второй из них: господство, основанное на преданности тех, кто подчиняется чисто личной «харизме» «вождя». Ибо здесь коренится мысль о призвании ( Beruf * ) в его выс­шем выражении. Преданность харизме пророка или вож­дя на войне, или выдающегося демагога в народном собрании ( Ekklesia ) или в парламенте как раз и озна­чает, что человек подобного типа считается внутренне «призванным» руководителем людей, что последние под­чиняются ему не в силу обычая или установления, но потому, что верят в него. Правда, сам «вождь» живет своим делом, «жаждет свершить свой труд», если только он не ограниченный и тщеславный выскочка. Именно к личности вождя и ее качествам относится преданность его сторонников: апостолов, последователей, только ему преданных партийных приверженцев. В двух важнейших в прошлом фигурах: с одной стороны, мага и пророка, с другой — избранного князя-военачальника, главаря банды, кондотьера — вождизм как явление встречается

[647]

во все исторические эпохи и во всех регионах. Но осо­бенностью Запада, что для нас более важно, является политический вождизм в образе сначала свободного «демагога», существовавшего на почве города-государ­ства, характерного только для Запада, и прежде всего для средиземноморской культуры, а затем — в образе парламентского «партийного вождя», выросшего на почве конституционного государства, укорененного тоже лишь на Западе.

Конечно, главными фигурами в механизме политиче­ской борьбы не были одни только политики в силу их «призвания» в собственном смысле этого слова. Но в высшей степени решающую роль здесь играет тот род вспомогательных средств, которые находятся в их рас­поряжении. Как политически господствующие силы на­чинают утверждаться в своем государстве? Данный вопрос относится ко всякого рода господству, то есть и к политическому господству во всех его формах: к тра­диционному, равно как и к легальному, и к харизмати­ческому.

Любое господство как предприятие ( Herrschafts - betrieb ), требующее постоянного управления, нужда­ется, с одной стороны, в установке человеческого по­ведения на подчинение господам, притязающим быть но­сителями легитимного насилия, а с другой стороны,— посредством этого подчинения — в распоряжении теми вещами, которые в случае необходимости привлекаются для применения физического насилия: личный штаб управления и вещественные ( sachlichen ) средства управ­ления.

Штаб управления, представляющий во внешнем про­явлении предприятие политического господства, как и всякое другое предприятие, прикован к властелину, конечно, не одним лишь представлением о легитимно­сти, о котором только что шла речь. Его подчинение вызвано двумя средствами, апеллирующими к личному интересу: материальным вознаграждением и социальным почетом ( Ehre ). Лены вассалов, доходные должности наследственных чиновников, жалованье современных го­сударственных служащих, рыцарская честь ( Ritterehre ). сословные привилегии, престиж чиновников ( Beamten - ehre ) образуют вознаграждение, а страх потерять их — последнюю решающую основу солидарности штаба уп­равления с властелином. Это относится и к господству

[648]

харизматического вождя: военные почести ( Kriegsehre ) и добыча военной дружины, « spoils » * : эксплуатация тех, кто находится под господством, благодаря моно­полии на должности, политически обусловленная при­быль и удовлетворенное тщеславие для свиты демагога.

Совершенно так же, как и на хозяйственном пред­приятии, для сохранения любого насильственного гос­подства требуются определенные внешние материальные средства. Теперь все государственные устройства мож­но разделить в соответствии с тем принципом, который лежит в их основе: либо этот штаб — чиновников или кого бы то ни было, на чье послушание должен иметь возможность рассчитывать обладатель власти, — явля­ется самостоятельным собственником средств управле­ния, будь то деньги, строения, военная техника, авто­парки, лошади или что бы там ни было; либо штаб управ­ления «отделен» от средств управления в таком же смы­сле, в каком служащие и пролетариат внутри совре­менного капиталистического предприятия «отделены» от вещественных средств производства. То есть либо обладатель власти управляет самостоятельно и за свой счет организуя управление через личных слуг, или штат­ных чиновников, или любимцев и доверенных, которые не суть собственники (полномочные владетели) вещест­венных .средств предприятия, но направляются сюда господином, либо же имеет место прямо противополож­ное. Это различие проходит через все управленческие организации прошлого.

Политический союз. в котором материальные сред­ства управления полностью или частично подчинены произволу зависимого штаба управления, мы будем называть «сословно» (« standisch ») расчлененным сою­зом. Например, вассал в вассальном союзе покрывал расходы на управление и правосудие в округе, пожа­лованном ему в лен, из собственного кармана, сам эки­пировался и обеспечивал себя провиантом в случае вой­ны; его вассалы делали то же самое. Это, естественно, имело последствия для могущества сеньора ( Herr ), кото­рое покоилось лишь на союзе личной верности и на том, что обладание леном и социальная честь (Ehre) вас­сала вели свою «легитимность» от сеньора.

[649]

 

Но всюду, вплоть до самых ранних политических об­разований, мы находим и собственное правление госпо­дина ( Herr ): через лично зависящих от него рабов, до­машних служащих, слуг, любимцев и обладателей до­ходных мест, вознаграждаемых натурой и деньгами из его кладовых, он пытается взять управление в свои руки, оплатить средства из своего кармана, из доходов со своего родового имущества, создать войско, зависимое только от него лично, ибо оно экипировано и снабжено провиантом из его кладовых, магазинов, оружейных. В то время как в «сословном» союзе сеньор осуществля­ет свое господство с помощью самостоятельной «аристо­кратии», то есть разделяет с нею господство, здесь он господствует, опираясь либо на челядь, либо на плебе­ев — неимущие, лишенные собственного социального престижа слои, которые полностью от него зависят и отнюдь не опираются на собственную конкурирующую власть. Все формы патриархального и патримониального господства, султанской деспотии и бюрократического государственного строя относятся к данному типу. В осо­бенности бюрократический государственный строй, то есть тот, который в своей самой рациональной форме характерен и для современного государства и именно для него.

Повсюду развитие современного государства начи­нается благодаря тому, что князь осуществляет экспро­приацию других самостоятельных «частных» носителей управленческой власти, то есть тех, кто самостоятельно владеет средствами предприятия управления и военного предприятия, средствами финансового предприятия и имуществом любого рода, могущем найти политическое применение. Весь этот процесс протекает совершенно параллельно развитию капиталистического предприятия через постепенную экспроприацию самостоятельного производителя. В результате мы видим, что в современ­ном государстве все средства политического предприятия фактически сосредоточиваются в распоряжении единст­венной высшей инстанции ( Spitze ). Ни один чиновник не является больше собственником денег, которые он тра­тит, или зданий, запасов, инструментов, военной техни­ки, которыми он распоряжается. Таким образом, в сов­ременном «государстве» полностью реализовано (и это существенно для его понятия) «отделение» штаба управ­ления — управляющих чиновников и работников управ-

[650]

дения — от вещественных средств предприятия. Но здесь начинает действовать наисовременнейшая для нашего времени тенденция с попыткой открытой экспроприации подобного экспроприатора политических средств, а тем самым политической власти. Революции это удалось по меньшей мере в том отношении, что на место поставлен­ного ( gesatzten ) начальства пришли вожди, которые бла­годаря противозаконным действиям или выборам захва­тили власть и получили возможность распоряжаться политическим штабом (людьми) и аппаратом веществен­ных средств и выводят свою легитимность — все равно, с каким правом, — из воли тех, кто находится под гос­подством. Другое дело, насколько тут оправданна надеж­да осуществить на основе этого успеха — по меньшей мере кажущегося — также и экспроприацию внутри ка­питалистических хозяйственных предприятий, руководст­во которыми, в сущности, несмотря на далеко идущие аналогии, следует совершенно иным законам, чем поли­тическое управление. Но от оценок этого вопроса мы сегодня воздержимся. Для нашего рассмотрения я фик­сирую момент чисто понятийный: современное государст­во есть организованный по типу учреждения союз гос­подства, который внутри определенной сферы добился успеха в монополизации легитимного физического наси­лия как средства господства и с этой целью объединил вещественные средства предприятия в руках своих руко­водителей, а всех сословных функционеров с их полномо­чиями, которые раньше распоряжались этим по собствен­ному произволу, экспроприировал и сам занял вместо них самые высшие позиции.

В ходе политического процесса экспроприации, кото­рый с переменным успехом разыгрывался в разных стра­нах мира, выступили, правда, сначала на службе у князя, первые категории «профессиональных политиков» во втором смысле, то есть людей, которые не хотели сами быть господами, как харизматические вожди, но поступи­ли на службу политическим господам. В этой борьбе они предоставили себя в распоряжение князьям и сдела­ли из проведения их политики, с одной стороны, доход­ный промысел, с другой стороны, обеспечили себе идеаль­ное содержание своей жизни. Подчеркнем, что лишь на Западе мы находим этот род профессиональных полити­ков на службе не только князей, но и других сил. В прошлом они были их важнейшим инструментом для

[651]

исполнения власти и осуществления политической экс­проприации.

Прежде чем заняться рассмотрением таких «профес­сиональных политиков» более подробно, надо всесторон­не и однозначно выяснить, что представляет собой их существование.

Можно заниматься «политикой» — то есть стремиться влиять на распределение власти между политическими образованиями и внутри них — как в качестве политика «по случаю», так и в качестве политика, для которого это побочная или основная профессия, точно так же, как и при экономическом ремесле. Политиками «по случаю» являемся все мы, когда опускаем свой избирательный бюллетень или совершаем сходное волеизъявление, например рукоплещем или протестуем на «политическом» собрании, произносим «политическую» речь и т. д.; у многих людей подобными действиями и ограничивается их отношение к политике. Политиками «по совмести­тельству» являются в наши дни, например, все те дове­ренные лица и правления партийно-политических сою­зов, которые — по общему правилу — занимаются этой деятельностью лишь в случае необходимости, и она не становится для них первоочередным «делом жизни» ни в материальном, ни в идеальном отношении. Точно так же занимаются политикой члены государственных советов и подобных совещательных органов, начинающих функцио­нировать лишь по требованию. Но равным же образом ею занимаются и довольно широкие слои наших парла­ментариев, которые «работают» на нее лишь во время сессий. В прошлом мы находим такие слои именно в сословиях. «Сословиями» мы будем называть полномоч­ных владельцев военных средств, а также владельцев важных для управления вещественных средств предприя­тия или личных господских сил. Значительная их часть была весьма далека от того, чтобы полностью, или пре­имущественно, или даже больше чем только по случаю посвятить свою жизнь политике. Напротив, свою господ­скую власть они использовали в интересах получения ренты или прибыли и проявляли политическую актив­ность на службе политического союза, только если этого специально требовали их господин или другие члены со­словия. Аналогичным образом вела себя и часть вспомо­гательных сил, привлекаемых князем в борьбе за созда­ние собственного политического предприятия, которое

[652]

должно было находиться в его распоряжении. Это было характерно для «домашних советников» и, еще раньше, для значительной части советников, собирающихся в «курии» и других совещательных органах князя. Но, ко­нечно, князь не обходился этими вспомогательными силами, действовавшими лишь по случаю и по совмести­тельству. Он должен был попытаться создать себе штаб вспомогательных сил, полностью и исключительно изб­равших как основную профессию службу у князя. От того, откуда он брал их, существенным образом зависела структура возникающего династического политического образования, и не только она, но и все своеобразие соответствующей культуры. Перед той же необходимостью оказались тем более политические союзы, которые при полном устранении или значительном ограничении власти князей политически конституировались в качестве (так называемых) «свободных» сообществ ( Gemeinwe - sen ) — «свободных» не в смысле свободы от насильст­венного господства, но в смысле отсутствия насилия, легитимного в силу традиции (по большей части рели­гиозно освященной), со стороны князя как исключитель­ного источника всякого авторитета. Исторической роди­ной таких союзов является только Запад, а зачатком их был город как политический союз, как таковой появив­шийся первоначально в культурном ареале Средиземно­морья. Как выглядели во всех этих случаях «преиму- щественно-профессиональные» hauptberuflichen ») по­литики?

Есть два способа сделать из политики свою профес­сию: либо жить «для» политики, либо жить «за счет» политики и «политикой» (« von » der Politik ). Данная про­тивоположность отнюдь не исключительная. Напротив, обычно, по меньшей мере идеально, но чаще всего и материально, делают то и другое: тот, кто живет «для» политики, в каком-то внутреннем смысле творит «свою жизнь из этого» — либо он открыто наслаждается обла­данием властью, которую осуществляет, либо черпает свое внутреннее равновесие и чувство собственного достоинства из сознания того, что служит «делу» (« Sache »), и тем самым придает смысл своей жизни. Пожалуй, именно в таком глубоком внутреннем смысле всякий серьезный человек, живущий для какого-то дела, живет также и этим делом. Таким образом, различие касается гораздо более глубокой стороны — экономичес-

[653]

кой. «За счет» политики как профессии живет тот, кто стремится сделать из нее постоянный источник дохода-, «для» политики — тот, у кого иная цель. Чтобы некто в экономическом смысле мог бы жить «для» политики, при господстве частнособственнического порядка должны на­личествовать некоторые, если угодно, весьма тривиаль­ные предпосылки: в нормальных условиях он должен быть независимым от доходов, которые может принести ему политика. Следовательно, он просто должен быть состоятельным человеком или же как частное лицо за­нимать такое положение в жизни, которое приносит ему достаточный постоянный доход. Так по меньшей мере обстоит дело в нормальных условиях. Правда, дружина князя-военачальника столь же мало озабочена условиями нормального хозяйствования, как и свита революцион­ного героя улицы. Оба живут добычей, грабежом, кон­фискациями, контрибуциями, навязыванием ничего не стоящих принудительных средств платежа — что, в сущ­ности, одно и то же. Но это необходимо внеобыденные явления: при обычном хозяйстве доходы приносит только собственное состояние. Однако одного этого недостаточ­но: тот, кто живет «для» политики, должен быть к тому же хозяйственно «обходим», то есть его доходы не долж­ны зависеть от того, что свою рабочую силу и мышле­ние он лично полностью или самым широким образом по­стоянно использует для получения своих доходов. Безус­ловно «обходим» в этом смысле рантье, то есть тот, кто получает совершенно незаработанный доход, будь то земельная рента у помещика в прошлом, крупных земле­владельцев и владетельных князей настоящего вре­мени — а в античности и в средние века и рента, взи­маемая с рабов и крепостных, — будь то доход от ценных бумаг или из других современных источников ренты. Ни рабочий, ни — на что следует обратить особое внима­ние — предприниматель, в том числе и именно совре­менный крупный предприниматель, не являются в этом смысле «обходимыми». Ибо и предприниматель, и имен­но предприниматель, - промышленный в значительно большей мере, чем сельскохозяйственный, из-за сезонно­го характера сельского хозяйства — привязан к своему предприятию и необходим. В большинстве случаев он с трудом может хотя бы на время позволить заместить себя. Столь же трудно можно заместить, например, вра­ча, и чем более талантливым и занятым он является, тем

[654]

реже возможна замена. Легче уже заместить адвоката, чисто по производственно-техническим причинам, и по­этому в качестве профессионального политика он играл несравненно более значительную, иногда прямо-таки господствующую роль. Мы не собираемся дальше про­слеживать подобную казуистику, но проясним для себя некоторые следствия.

Если государством или партией руководят люди, ко­торые (в экономическом смысле слова) живут исклю­чительно для политики, а не за счет политики, то это необходимо означает «плутократическое» рекрутирование политических руководящих слоев. Но последнее, конечно, еще не означает обратного: что наличие такого плутокра­тического руководства предполагало бы отсутствие у политически господствующего слоя стремления также жить и «за счет» политики, то есть использовать свое политическое господство и в частных экономических ин­тересах. Об этом, конечно, нет и речи. Не было такого слоя, который не делал бы нечто подобное каким-то образом. Мы сказали только одно: профессиональные политики непосредственно не вынуждены искать вознаг­раждение за свою политическую деятельность, на что просто должен претендовать всякий неимущий политик. А с другой стороны, это не означает, что, допустим, не имеющие состояния политики исключительно или даже только преимущественно предполагают частнохозяйст­венным образом обеспечить себя посредством политики и не думают или же не думают преимущественно «о деле». Ничто бы не могло быть более неправильным. Для состоятельного человека забота об экономической «безо­пасности» своего существования эмпирически является — осознанно или неосознанно — кардинальным пунктом всей его жизненной ориентации. Совершенно безогляд­ный и необоснованный политический идеализм обнаружи­вается если и не исключительно, то по меньшей мере именно утех слоев, которые находятся совершенно вне круга, заинтересованного в сохранении экономического порядка определенного общества; это в особенности от­носится к внеобыденным, то есть революционным,эпохам. Но сказанное означает только, что не плутократическое рекрутирование политических соискателей ( Interessen - ten ), вождей ( Fuhrerschaft ) и свиты ( Gefoigschaft ) свя­зано с само собой разумеющейся предпосылкой, что они получают регулярные и надежные доходы от пред-

[655]

приятия политики, руководить политикой можно либо в порядке «почетной деятельности», и тогда ею занимают­ся, как обычно говорят, «независимые», то есть состоя­тельные, прежде всего имеющие ренту люди. Или же к политическому руководству допускаются неимущие, и тогда они должны получать вознаграждение. Профес­сиональный политик, живущий за счет политики, может быть чистым «пребендарием» (« Pfrunder ») или чиновни­ком на жалованье. Тогда он либо извлекает доходы из пошлин и сборов за определенные обязательные дейст­вия ( Leistungen ) — чаевые и взятки представляют собой лишь одну, нерегулярную и формально нелегальную раз­новидность этой категории доходов, — или получает твер­дое натуральное вознаграждение, или денежное содер­жание, или то и другое вместе. Руководитель политикой может приобрести характер «предпринимателя», как кондотьер, или арендатор, или покупатель должности в прошлом, или как американский босс, расценивающий свои издержки как капиталовложение, из которого он, используя свое влияние, сумеет извлечь доход. Либо же такой политик может получать твердое жалованье как редактор, или партийный секретарь, или современный министр, или политический чиновник. В прошлом лены, дарения земли, пребенды всякого рода, а с развитием денежного хозяйства в особенности места, связанные со взиманием сборов ( Sportelpfrunden ), были типичным вознаграждением для свиты со стороны князей, одержав­ших победы завоевателей или удачливых глав партий; ныне партийными вождями за верную службу раздаются всякого рода должности в партиях, газетах, товарищест­вах, больничных кассах, общинах и государствах. Все партийные битвы суть не только битвы ради предметных целей, но прежде всего также и за патронаж над долж­ностями. В Германии все противоборство партикуляри-стских и централистских устремлений закручено прежде всего и вокруг вопроса, какая из сил - берлинцы ли или же мюнхенцы, карлсруэсцы, дрезденцы — будет иметь патронаж над должностями. Ущемления в распределении должностей воспринимаются партиями более болезненно, чем противодействие их предметным целям. Во Франции смена префекта, имеющая партийно-политический ха­рактер, всегда считалась большим переворотом и воз­буждала больше шума, чем какая-нибудь модификация правительственной программы, имевшая почти исклю-

[656]

чительно фразеологическое значение. Со времени исчез­новения старых противоположностей в истолковании конституции многие партии (именно так обстоит дело в Америке) превратились в настоящие партии охотников за местами, меняющие свою содержательную программу в зависимости от возможностей улова голосов. В Испании вплоть до последних лет две крупные партии сменяли друг друга в конвенционально закрепленной очередности в форме сфабрикованных свыше «выборов», чтобы обес­печить должностями своих сторонников. В регионах испанских колониальных владений как при так называе­мых «выборах», так и при так называемых «революциях» речь всегда идет о государственной кормушке, которой намерены воспользоваться победители. В Швейцарии партии мирно распределяют между собой должности пу­тем пропорциональных выборов, и многие из наших «революционных» проектов конституции, например пер­вый проект, предложенный для Бадена, имели целью распространить ту же систему и на министерские посты, то есть рассматривали государство и должности в нем именно как учреждение по обеспечению доходными мес­тами. Этим прежде всего вдохновлялась партия центра и даже провозгласила пунктом своей программы в Бадене пропорциональное распределение должностей сообразно конфессиям, то есть невзирая на успех. Вследствие об­щей бюрократизации с ростом числа должностей и спро­са на такие должности как формы специфически гаранти­рованного обеспечения данная тенденция усиливается для всех партий, и они во все большей мере становятся таким средством обеспечения для своих сторонников.

Однако ныне указанной тенденции противостоит развитие и превращение современного чиновничества в совокупность трудящихся ( Arbeiterschaft ), высококва­лифицированных специалистов духовного труда, профес­сионально вышколенных многолетней подготовкой, с высокоразвитой сословной честью, гарантирующей без­упречность, без чего возникла бы рокойая опасность чу­довищной коррупции и низкого мещанства, а это бы ставило под угрозу чисто техническую эффективность государственного аппарата, значение которого для хо­зяйства, особенно с возрастанием социализации, постоян­но усиливалось и будет усиливаться впредь. Дилетант­ское управление делящих добычу политиков, которое в Соединенных Штатах заставляло сменять сотни тысяч

[657]

чиновников — вплоть до почтальонов — в зависимости от исхода президентских выборов и не знало пожизненных профессиональных чиновников, давно нарушено Civil Service Reform . Эту тенденцию обусловливают чисто технические, неизбежные потребности управления. В Ев­ропе профессиональное чиновничество, организованное на началах разделения труда, постепенно возникло в ходе полутысячелетнего развития. Начало его формиро­ванию положили итальянские города и сеньории, а среди монархий — государства норманнских завоевателей. Ре­шающий шаг был сделан в управлении княжескими финансами. По управленческим' реформам императора Макса можно видеть, с каким трудом даже под давле­нием крайней нужды и турецкого господства чиновникам удавалось экспроприировать [власть] князя в той сфере, которая меньше всего способна была терпеть произвол господина, все еще остававшегося прежде всего рыца­рем. Развитие военной техники обусловило появление профессионального офицера, совершенствование судо­производства — вышколенного юриста. В этих трех областях профессиональное чиновничество одержало окончательную победу в развитых государствах в XVI в. Тем самым одновременно с возвышением княжеского абсолютизма над сословиями происходила постепенная передача княжеского самовластия ( Selbstherrschaft ) профессиональному чиновничеству, благодаря которому только и стала для князя возможной победа над сосло­виями.

Одновременно с подъемом вышколенного чиновни­чества возникали также — хотя это совершалось путем куда более незаметных переходов — «руководящие политики». Конечно, такие фактически главенствующие советники князей существовали с давних пор во всем мире. На Востоке потребность по возможности освобо­дить султана от бремени личной ответственности за успех правления создала типичную фигуру «великого визиря». На Западе, прежде всего под влиянием донесений вене­цианских послов, жадно читаемых в дипломатических профессиональных кругах, дипломатия в эпоху Карла V— эпоху Макиавелли — впервые становилась сознательно практикуемым искусством, адепты которого, по большей части гуманистически образованные, рассматривали себя как вышколенный слой посвященных, подобно гумани­стически образованным государственным деятелям в

[658]

Китае в последнюю эпоху существования там отдельных государств. Необходимость формально единого ведения всей политики, включая внутреннюю, одним руководя­щим государственным деятелем окончательно сформиро­валась и стала неизбежной лишь благодаря конститу­ционному развитию. Само собой разумеется, что и до этого, правда, постоянно появлялись такие отдельные личности, как советники или более того, по существу, руководители князей. Но организация учреждений пошла сначала, даже в наиболее развитых в этом отношении государствах, иными путями. Возникли коллегиальные высшие управленческие учреждения. Теоретически и в постепенно убывающей степени фактически они заседали под личным председательством князя, выдававшего ре­шение. Через посредство этой коллегиальной системы, которая вела к консультативным заключениям, контр­заключениям и мотивированным решениям большинства или меньшинства; далее, благодаря тому, что он окружал себя, помимо официальных высших учреждений, сугубо личными доверенными — «кабинетом» — и через их по­средство выдавал свои решения на заключения государ­ственного совета — или как бы там еще ни называлось высшее государственное учреждение, — благодаря всему этому князь, все больше попадавший в положение диле­танта, пытался избежать неуклонно растущего влияния высокопрофессиональных чиновников и сохранить в своих руках высшее руководство; эта скрытая борьба между чиновничеством и самовластием шла, конечно, повсюду. Перемены тут происходили только вопреки парламентам и притязаниям на власть их партийных вождей. Но весьма различные условия приводили к внешне одинаковым ре­зультатам. Там, где династии удерживали в своих руках реальную власть — как это в особенности имело место в Германии, — интересы князей оказывались солидарны­ми с интересами чиновничества в противоположность парламенту и его притязаниям на власть. Чиновники были заинтересованы, чтобы из их же рядов, то есть через чиновничье продвижение по службе, замещались и руководящие, то есть министерские, посты. Со своей сто­роны, монарх был заинтересован в том, чтобы иметь возможность назначать министров по своему усмотре­нию тоже из рядов чиновников. А обе вместе стороны были заинтересованы в том, чтобы политическое руко­водство противостояло парламенту в едином и замкну-

[659]

том виде, то есть чтобы коллегиальная система была заменена единым главой кабинета. Кроме того, монарх, уже для того, чтобы чисто формально оставаться вне партийной борьбы и партийных нападок, нуждался в особой личности, прикрывающей его, то есть держащей ответ перед парламентом и противостоящей ему, веду­щей переговоры с партиями. Все эти интересы вели здесь к одному и тому же: появлялся единый ведущий министр чиновников. Развитие власти парламента еще сильнее вело к единству там, где она — как в Англии — пере­силивала монарха. Здесь получил развитие «кабинет» во главе с единым парламентским вождем, «лидером», как постоянная комиссия игнорируемой официальными за­конами, фактически же единственной решающей поли­тической силы — партии, находящейся в данный момент в большинстве. Официальные коллегиальные корпорации именно как таковые не являлись органами действительно господствующей силы — партии — и, таким образом, не могли быть представителями подлинного правительства. Напротив, господствующая партия, дабы утверждать свою власть внутри [государства] и иметь возможность проводить большую внешнюю политику, нуждалась в боеспособном, конфиденциально совещающемся органе, составленном только из действительно ведущих в ней деятелей, то есть именно в кабинете, а по отношению к общественности, прежде всего парламентской обще­ственности, — в ответственном за все решения вожде — главе кабинета. Эта английская система в виде парламент­ских министерств была затем перенята на континенте, и только в Америке и испытавших ее влияние демократиях ей была противопоставлена совершенно гетерогенная система, которая посредством прямых выборов ставила избранного вождя побеждающей партии во главу на­значенного им аппарата чиновников и связывала его согласием парламента только в вопросах бюджета и законодательства.

Превращение политики в «предприятие», которому требуются навыки в борьбе за власть и знание ее мето­дов, созданных современной партийной системой, обусло­вило разделение общественных функционеров на две ка­тегории, разделенные отнюдь не жестко, но достаточно четко: с одной стороны, чиновники-специалисты ( Fach - bearnte ), с другой—«политические» чиновники, «Поли­тические» чиновники в собственном смысле слова, как

[660]

правило, внешне характеризуются тем, что в любой мо­мент могут быть произвольно перемещены и уволены или же «направлены в распоряжение», как французские префекты или подобные им чиновники в других странах, что составляет самую резкую противоположность «неза­висимости» чиновников с функциями судей. В Англии к категории «политических» чиновников относятся те чиновники, которые по укоренившейся традиции поки­дают свои посты при смене парламентского большинства и, следовательно, кабинета. Обычно с этим должны счи­таться те чиновники, в компетенцию которых входит общее «внутреннее управление», а составной частью «политической» деятельности здесь в первую очередь является задача сохранения «порядка» в стране, то есть существующих отношений господства. В Пруссии эти чиновники, согласно указу Путкамера, должны были под угрозой строгого взыскания «представлять политику правительства» и, равно как и префекты во Франции, использовались в качестве официального аппарата для влияния на исход выборов. Правда, большинство «поли­тических» чиновников, согласно немецкой системе, — в противоположность другим странам — равны по качеству всем остальным, так как получение этих постов тоже свя­зано с университетским обучением, специальными экза­менами и определенной подготовительной службой. Этот специфический признак современного чиновника-специа­листа отсутствует у нас только у глав политического аппарата — министров. Уже при старом режиме можно было стать министром культуры Пруссии, ни разу даже не посетив никакого высшего учебного заведения, в то время как в принципе стать советником-докладчиком можно было лишь по результатам предписанных экза­менов. Само собой разумеется, профессионально обу­ченный ответственный референт и советник-докладчик был, например в министерстве образования Пруссии при Альтхоффе, гораздо более информирован, чем его шеф, относительно подлинных технических проблем дела, кото­рым он занимался. Аналогично обстояли дела в Англии. Таким образом, чиновник-специалист и в отношении всех обыденных потребностей оказывался самым могущест­венным. И это тоже само по себе не выглядело нелепым. Министр же был именно репрезентантом политической констелляции власти, должен был выступать представи­телем ее политических масштабов и применять эти

[661]

масштабы для оценки предложений подчиненных ему чиновников-специалистов или же выдавать им соответ­ствующие директивы политического рода.

То же самое происходит и на частном хозяйственном предприятии: подлинный «суверен», собрание акционе­ров, настолько же лишен влияния в руководстве пред­приятием, как и управляемый чиновниками-специалиста­ми «народ», а лица, определяющие политику предприя­тия, подчиненный банкам «наблюдательный совет» дают только хозяйственные директивы и отбирают лиц для управления, будучи неспособными, однако, самостоятель­но осуществлять техническое руководство предприятием. В этом отношении и нынешняя структура революционно­го государства, дающего абсолютным дилетантам в силу наличия у них пулеметов власть в руки и намеревающе­гося использовать профессионально вышколенных чинов­ников лишь в качестве исполнителей, — такое государ­ство вовсе не представляет собой принципиального новшества. Трудности нынешней системы состоят совсем не в этом, но они не должны нас сейчас занимать.

Мы скорее зададим вопрос о типическом своеобразии профессионального политика, как «вождя», так и его свиты. Оно неоднократно менялось и также весьма раз­лично и сегодня.

Как мы видели, в прошлом «профессиональные поли­тики» появились в ходе борьбы князей с сословиями на службе у первых. Рассмотрим вкратце их основные типы.

В борьбе против сословий князь опирался на полити­чески пригодные слои несословного характера. К ним прежде всего относились в Передней Индии и Индокитае, в буддистском Китае и Японии и ламаистской Монго­лии — точно так же, как и в христианских регионах средневековья,— клирики. Данное обстоятельство имело технические основания, ибо клирики были сведущи в письме. Повсюду происходит импорт брахманов, буд­дистских проповедников, лам и использование епископов и священников в качестве политических советников с тем, чтобы получить сведущие в письме управленческие силы, которые могут пригодиться в борьбе императора, или князя, или хана против аристократии. Клирик, в особенности клирик, соблюдающий целибат, находился вне суеты нормальных политических и экономических интересов и не испытывал искушения домогаться для своих потомков собственной политической власти в

[662]

противовес своему господину, как это было свойственно вассалу. Он был «отделен» от средств предприятия го­сударева управления своими сословными качествами.

Второй слой такого же рода представляли получив­шие гуманистическое образование грамматики ( Litera - ten ). Было время, когда, чтобы стать политическим со­ветником, и прежде всего составителем политических меморандумов князя, приходилось учиться сочинять ла­тинские речи и греческие стихи. Таково время первого расцвета школ гуманистов, когда князья учреждали кафедры «поэтики»: у нас эта эпоха миновала быстро и, продолжая все-таки оказывать неослабевающее влияние на систему нашего школьного обучения, не имела ника­ких более глубоких политических последствий. Иначе обстояло дело в Восточной Азии. Китайский мандарин является или, скорее, изначально являлся примерно тем, кем был гуманист у нас в эпоху Возрождения: граммати­ком, получившим гуманитарное образование и успешно выдержавшим экзамены по литературным памятникам далекого прошлого. Если вы прочтете дневники Ли Хун-Чжана, то обнаружите, что даже он более всего гордится тем, что сочинял стихи и был хорошим каллиграфом. Этот слой вместе с его традициями, развившимися в связи с китайской античностью, определил всю судьбу Китая, и, быть может, подобной была бы и наша судьба, имей гуманисты в свое время хотя бы малейший шанс добить­ся такого же признания.

Третьим слоем была придворная знать. После того как князьям удалось лишить дворянство его сословной политической силы, они привлекли его ко двору и ис­пользовали на политической и дипломатической службе. Переворот в нашей системе воспитания в XVII в. был связан также и с тем, что вместо гуманистов-граммати­ков на службу князьям поступили профессиональные политики из числа придворной знати.

Что касается четвертой категории, то это было сугубо английское образование; патрициат, включающий в себя мелкое дворянство и городских рантье, обозначаемый техническим термином «джентри» (« gentry »),—слой, который князь первоначально вовлек в борьбу против баронов и ввел во владение должностями « selfgovern - menfa » * , а в результате сам затем оказывался во все

[663]

большей зависимости от него. Этот слой удерживал за собой владение всеми должностями местного управления, поскольку вступил в него безвозмездно в интересах свое­го собственного социального могущества. Он сохранил Англию от бюрократизации, ставшей судьбой всех кон­тинентальных государств.

Пятый слой — это юристы, получившие университет­ское образование, — был характерен для Запада, прежде всего для Европейского континента, и имел решающее значение для всей его политической структуры. Ни в чем так ярко не проявилось впоследствии влияние римского права, преобразовавшего бюрократическое позднее рим­ское государство, как именно в том, что революциони-зация политического предприятия как тенденция к ра­циональному государству повсюду имела носителем квалифицированного юриста, даже в Англии, хотя там крупные национальные корпорации юристов препятство­вали рецепции римского права. Ни в одном другом регио­не мира не найти аналогов подобному процессу. Все зачатки рационального юридического мышления в ин­дийской школе мимансы, а также постоянная забота о сохранении античного юридического мышления в исламе не смогли воспрепятствовать тому, что теологические формы мышления заглушили рациональное правовое мышление. Прежде всего не был полностью рационали­зован процессуальный подход. Это стало возможным лишь благодаря заимствованию итальянскими юристами античной римской юриспруденции, абсолютно уникаль­ного продукта, созданного политическим образованием, совершающим восхождение от города-государства к мировому господству; результатом были usus modernus * в сочинениях знатоков пандектного и канонического пра­ва в конце средних веков, а также теории естественного права, порожденные юридическим и христианским мышлением и впоследствии секуляризованные. Круп­нейшими представителями этого юридического рациона­лизма выступили: итальянские подеста, французские королевские юристы, создавшие формальные средства для подрыва королевской властью господства сеньоров, теоретики концилиаризма (специалисты по каноническо­му праву и теологи, рассуждающие при помощи катего­рий естественного права), придворные юристы и ученые

[664]

судьи континентальных князей, нидерландские теоретики естественного права и монархомахи, английские коро­левские и парламентские юристы. Noblesse de Robe * французских парламентов и, наконец, адвокаты эпохи революции. Без этого рационализма столь же мало мыслимо возникновение абсолютистского государства, как и революция. Если вы просмотрите возражения французских парламентов или наказы французских Генеральных штатов, начиная с XVI в. вплоть до 1789 г., вы всюду обнаружите присущий юристам дух. А если вы изучите членов французского Конвента с точки зрения их профессионального представительства, то вы обнару­жите в нем — несмотря на равное избирательное право— одного-единственного пролетария, очень мало буржуаз­ных предпринимателей, но зато множество всякого рода юристов, без которых был бы совершенно немыслим специфический дух, живший в этих радикальных интел­лектуалах и их проектах, С тех пор современный адво­кат и современная демократия составляют одно целое, а адвокаты в нашем смысле, то есть в качестве самостоя­тельного сословия, утвердились опять-таки лишь на Западе, начиная со средних веков, постепенно сформиро­вавшись из «ходатая» в формалистичном германском процессе, под влиянием рационализации этого процесса.

Отнюдь не случайно, что адвокат становится столь значимой фигурой в западной политике со времени по­явления партий. Политическое предприятие делается партиями, то есть представляет собой именно предприя­тие заинтересованных сторон — мы скоро увидим, что это должно означать. А эффективное ведение какого-либо дела для заинтересованных в нем сторон и есть ремесло квалифицированного адвоката. Здесь он — поучительным может быть превосходство враждебной пропаганды — превосходит любого «чиновника». Конечно, он может успешно, то есть технически «хорошо», провести подкреп­ленное логически слабыми аргументами, то есть в этом смысле «плохое», дело. Но также только он успешно ведет дело, которое можно подкрепить логически «силь­ными» аргументами, то есть дело в этом смысле «хоро­шее». Чиновник в качестве политика, напротив, слиш­ком часто своим технически «скверным» руководст­вом делает «хорошее» в этом смысле дело «дурным»:

[665]

нечто подобное нам пришлось пережить. Ибо провод­ником нынешней политики среди масс общественности все чаще становится умело сказанное или написанное слово. Взвесить его влияние — это-то и составляет круг задач адвоката, а вовсе не чиновника-специалиста, который не является и не должен стремиться быть дема­гогом, а если все-таки ставит перед собой такую цель, то обычно становится весьма скверным демагогом.

Подлинной профессией настоящего чиновника — это имеет решающее значение для оценки нашего прежнего режима — не должна быть политика. Он должен «управ­лять» прежде всего беспристрастно — данное требование применимо даже к так называемым «политическим» управленческим чиновникам, — по меньшей мере офи­циально, коль скоро под вопрос не поставлены «государст­венные интересы», то есть жизненные интересы господ­ствующего порядка. Sine ira et studio —без гнева и пристрастия должен он вершить дела. Итак, политиче­ский чиновник не должен делать именно того, что всегда и необходимым образом должен делать политик — как вождь, так и его свита, — бороться. Ибо принятие какой-либо стороны, борьба, страсть — ira et studium — суть стихия политика, и прежде всего политического вождя. Деятельность вождя всегда подчиняется совершенно иному принципу ответственности, прямо противополож­ной ответственности чиновника. В случае если (несмот­ря на его представления) вышестоящее учреждение настаивает на кажущемся ему ошибочным приказе, дело чести чиновника — выполнить приказ под ответствен­ность приказывающего, выполнить добросовестно и точ­но, так, будто этот приказ отвечает его собственным убеждениям: без такой в высшем смысле нравственной дисциплины и самоотверженности развалился бы весь аппарат. Напротив, честь политического вождя, то есть руководящего государственного деятеля, есть прямо-таки исключительная личная ответственность за то, что он делает, ответственность, отклонить которую или сбросить ее с себя он не может и не имеет права. Как раз те на­туры, которые в качестве чиновников высоко стоят в нравственном отношении, суть скверные, безответствен­ные прежде всего в политическом смысле слова, и по­стольку в нравственном отношении низко стоящие политики — такие, каких мы, к сожалению, все время имели на руководящих постах. Именно такую систему мы

[666]

называем «господством чиновников»; и, конечно, досто­инства нашего чиновничества отнюдь не умаляет то, что мы, оценивая их с политической точки зрения, с пози­ций успеха, обнажаем ложность данной системы. Но давайте еще раз вернемся к типам политических фигур.

На Западе со времени возникновения конституцион­ного государства, а в полной мере — со времени разви­тия демократии типом политика-вождя является «дема­гог». У этого слова неприятный оттенок, что не должно заставить нас забыть: первым имя «демагога» носил не Клеон, но Перикл. Не занимая должностей или же будучи в должности верховного стратега, единственной выборной должности (в противоположность должностям, занимае­мым в античной демократии по жребию), он руководил суверенным народным собранием афинского демоса. Прав­да, слово устное использует и современная демагогия, и даже, если учесть предвыборные речи современных кан­дидатов, — в чудовищном объеме. Но с еще более устой­чивым эффектом она использует слово написанное. Глав­нейшим представителем данного жанра является ныне политический публицист и прежде всего — журналист.

В рамках нашего доклада невозможно дать даже на­броски социологии современной политической журнали­стики. В любом аспекте данная проблема должна соста­вить самостоятельную главу. Лишь немногое из нее, безусловно, относится и к нашей теме. У журналиста та же судьба, что и у всех демагогов, а впрочем — по меньшей мере на континенте в противоположность си­туации в Англии, да, в общем, и в Пруссии в более ран­ний период,—та же судьба у адвоката (и художника): он не поддается устойчивой социальной классификации. Он принадлежит к некоего рода касте париев, социально оцениваемым в «обществе» по тем ее представителям, ко­торые в этическом отношении стоят ниже всего. Отсю­да — распространенность самых диковинных представ­лений о журналистах и их работе. И отнюдь не каждый отдает себе отчет в том, что по-настоящему хороший результат журналистской работы требует по меньшей мере столько же «духа», что и какой-нибудь результат деятельности ученого, прежде всего вследствие необхо­димости выдать его сразу, по команде и сразу же ока­зать эффект, при том, конечно, что условия творчества в данном случае совершенно другие. Почти никогда не отмечается, что ответственность здесь куда большая и

[667]

что у каждого честного журналиста чувство ответствен­ности, как показала война, в среднем ничуть не ниже, чем у ученого, но выше. А не отмечают данный факт потому, что в памяти естественным образом задержи­ваются именно результаты безответственной деятельно­сти журналистов в силу их часто ужасающего эффекта. Никто не верит, что в целом сдержанность дельных в каком-то смысле журналистов выше в среднем, чем у других людей. И тем не менее это так. Несравненно более серьезные искушения, которые влечет за собой профессия журналиста, а также другие условия журналистской де­ятельности привели в настоящее время к таким последст­виям, которые приучили публику относиться к прессе со смешанным чувством презрения и жалкого малодушия. О том, что тут следует делать, мы сегодня поговорить не сможем. Нас интересует судьба политического профес­сионального призвания журналистов, их шансы достичь ведущих политических постов. До сих пор они имелись лишь в социал-демократической партии. Но должнос­ти редакторов в ней, как правило, имели характер чинов­ничьих мест, не представляя основы для позиции вождя.

В буржуазных партиях в сравнении с предшествую­щим поколением шансы восхождения таким образом к политической власти в целом скорее ухудшились. Конеч­но, всякий значительный политик нуждается в прессе как эффективном инструменте воздействия и, следова­тельно, в связях с прессой. Но появление партийного вождя из рядов прессы было именно исключением (тем, чего не следовало ожидать). Причина тут состоит в силь­но возросшей «необходимости» журналиста, прежде все­го журналиста, не имеющего состояния и потому при­вязанного к профессии, что обусловлено значительным увеличением интенсивности и актуальности журналист­ского предприятия. Необходимость зарабатывать еже­дневными или еженедельными статьями гирей повисает на политике, и я знаю примеры того, как люди, по натуре созданные быть вождями, оказались поэтому надолго скованными в своем продвижении к власти как внешне, так и прежде всего внутренне. Связи прессы с силами, господствующими в государстве и в партиях, оказали самое неблагоприятное действие на уровень журналисти­ки при старом режиме, но это особая глава. Во враже­ских странах подобные отношения складывалсь иначе. Однако и там, да, видимо, и для всех современных госу-

[668]

дарств, имеет силу положение, что политическое влияние работника-журналиста все уменьшается, а политическое влияние владеющего прессой магната-капиталиста (та­кого, например, как «лорд» Нортклиф) — все возрастает.

Во всяком случае, у нас в Германии крупные капита­листические газетные концерны, прибравшие к рукам газетенки с «мелкими объявлениями», «генерал-анцай-геры», обычно были типичными воспитателями поли­тического индифферентизма. Ибо на самостоятельной политике нельзя было ничего заработать, прежде всего нужной для гешефта благосклонности политически господ­ствующих сил. Гешефт на объявлениях — один из спо­собов, каким во время войны попытались с большим размахом оказать политическое воздействие на прессу и, видимо, собираются воздействовать и впредь. Хотя сле­дует ожидать, что большая пресса сумеет уклониться от такого воздействия, однако положение мелких газетенок гораздо труднее. Во всяком случае, в настоящее время у нас карьера журналиста, сколь бы притягательна она ни была и какое бы влияние, прежде всего политиче­скую ответственность, ни сулила, не является — следует, пожалуй, еще подождать, чтобы сказать: «больше не» или «еще не», — нормальным путем восхождения поли­тических вождей. Трудно сказать, изменит ли тут что-нибудь отказ от принципа анонимности, что считают правильным многие — но не все — журналисты. К сожа­лению, во время войны, когда к «руководству» газетами были специально привлечены литературно одаренные личности, к тому же категорически выступавшие только под своим именем, в некоторых наиболее известных слу­чаях пришлось убедиться, что таким путем повышенное чувство ответственности воспитывается не так уж обяза­тельно, как можно было бы думать. Ведь — невзирая на партийную принадлежность — частично как раз заведомо худшие бульварные газетенки стремились тем самым увеличить спрос и достигали этого. Такого рода господа, издатели, равно как и журналисты, специализирующиеся на сенсациях, нажили себе состояние — но, конечно, не добыли чести. Приведенный факт — отнюдь не возра­жение против самого принципа; вопрос весьма запутан, и данное явление также не носит всеобщего характера. Однако до сих пор такой путь не был путем к подлинному вождизму или ответственному предприятию политики. Остается выжидать, как дальше сложится ситуация.

[669]

 

Но при всех обстоятельствах журналистская карьера остается одним из важнейших путей профессиональной политической деятельности. Такой путь не каждому под­ходит, и менее всего—слабым характерам, в особенно­сти тем людям, которые способны обрести внутреннее равновесие лишь в каком-нибудь устойчивом сословном состоянии. Если даже жизнь молодого ученого и носит азартный характер, то все-таки прочные сословные тра­диции его окружения предохраняют его от неверных шагов. Но жизнь журналиста в любом отношении — это чистейший азарт, и к тому же в условиях, испытывающих его внутреннюю прочность так, как, пожалуй, ни одна другая ситуация. Часто горький опыт в профессиональ­ной жизни — это, пожалуй, не самое худшее. Как раз особенно тяжелые внутренние требования предъявляются к преуспевающему журналисту. Это отнюдь не мелочь: входить в салон власть имущих как бы на равной ноге и нередко в окружении всеобщей лести, вызванной бо­язнью, общаться, зная при этом, что стоит тебе только выйти за дверь, как хозяин дома, быть может, должен будет специально оправдываться перед гостями за обще­ние с «мальчишками-газетчиками»; и уж совсем не ме­лочь: быть обязанным быстро и притом убедительно вы­сказываться обо всех и обо всем, что только потребует «ры­нок», обо всех мыслимых жизненных проблемах, не только не впадая в их абсолютное опошление, но и не оказываясь прежде всего обреченным на бесчестие самообнажения и его неумолимых последствий. Не то удивительно, что многие журналисты «девальвировались» как люди, сошли с колеи, но то, что тем не менее именно данный слой заключает в себе столько драгоценных, действительно настоящих людей, что в это трудно поверить постороннему.

Но если журналист как тип профессионального поли­тика существует уже довольно-таки давно, то фигура партийного чиновника связана с тенденцией последних десятилетий и частично последних лет. Мы должны теперь обратиться к рассмотрению партийной системы ( Parteiwesens ) и партийной организации, чтобы понять эту фигуру сообразно ее месту в историческом развитии.

Во всех сколько-нибудь обширных, то есть выходящих за пределы и круг задач мелкого деревенского кантона, политических союзах с периодическими выборами власть имущих политическое предприятие необходимо является предприятием претендентов ( Interessentenbetrieb ). Это

[670]

значит, что относительно небольшое количество людей, заинтересованных в первую очередь в политической жизни, то есть в участии в политической власти, создают себе посредством свободной вербовки свиту, выставляют себя или тех, кого они опекают, в качестве кандидатов на выборах, собирают денежные средства и приступают к ловле голосов. Невозможно себе представить, как бы в крупных союзах вообще происходили выборы без та­кого предприятия. Практически оно означает разделение граждан с избирательным правом на политически актив­ные и политически пассивные элементы, а так как это различие базируется на добровольности самих избирате­лей, то оно не может быть устранено никакими принуди­тельными мерами, например обязательностью участия в выборах, или «цеховым» ( berufsstandische ) предста­вительством, или другими предложениями такого рода, демонстративно или фактически направленными против этого факта, а тем самым против господства профессио­нальных политиков. Вожди и их свита как активные элементы свободной вербовки и свиты, и, через ее посред­ство, пассивной массы избирателей для избрания вож­дя — суть необходимые жизненные элементы любой пар­тии. Однако структура их различна. Например, «партии» средневековых городов, такие, как гвельфы и гибеллины, представляли собой сугубо личную свиту. Если взглянуть на Statute del la parte Guelfa * , конфискацию имущества нобилей — как изначально назывались все те семьи, ко­торые вели рыцарский образ жизни, то есть имели право вступать в ленные отношения, — лишение их права зани­мать должности и права голоса, интерлокальные партий­ные комитеты и строго военные организации и их возна­граждения доносчикам, то это живо напомнит боль­шевизм с его Советами, его военными и (прежде всего в России) шпионскими организациями, прошедшими суро­вый отбор, разоружением и лишением политических прав «буржуазии», то есть предпринимателей, торговцев, ран­тье, духовенства, отпрысков династий и полицейских агентов, а также с его конфискациями. И эта аналогия подействует еще более ошеломляюще, если мы посмот­рим, что, с одной стороны, военная организация указан­ной партии была сугубо рыцарским войском, формируе­мым по матрикулам, и почти все руководящие места в

[671]

ней занимали дворяне; Советы же со своей стороны со­храняют или, скорее, снова вводят высокое вознаграж­дение предпринимателям, аккордную зарплату, систему Тейлора, военную и трудовую дисциплину и ведут поиски иностранного капитала — одним словом, снова просто должны принять все то, с чем боролись как с клас­совыми буржуазными учреждениями, чтобы вообще со хранить в действии государство и хозяйство; и помимо то­го, главным инструментом своей государственной власти они сделали агентов старой охранки. Но такими орга­низациями, носящими насильственный характер, нам не придется заниматься, мы имеем дело с профессиональ ными политиками, которые стремятся к власти через мирную партийную агитацию на рынке голосов избира­телей.

Эти партии в нашем обычном смысле первоначально тоже были, например в Англии, только свитой аристо кратии. Каждый переход в другую партию, совершаемый по какой-либо причине пэром, влек .за собой немедленный переход в нее всего, что от него зависело. Крупные дво рянские семьи, и не в последнюю очередь, король вплоть до Билля о реформе осуществляли патронаж над множе­ством округов. К этим дворянским партиям близко при мыкают партии уважаемых людей, получившие новее местное распространение вместе с распространением власти бюргерства. «Образованные и состоятельные?. круги, духовно руководимые типичными представителями интеллектуальных слоев .Запада, разделились, частично по классовым интересам, частично по семейной традиции, частично по чисто идеологическим соображениям, на партии, которыми они руководили. Духовенство, учи теля, профессора, адвокаты, врачи, аптекари, состоятель­ные сельские хозяева, фабриканты — весь тот слой, кото­рый в Англии причисляет себя к gentlemen , — образовал» сначала нерегулярные политические союзы, самое боль­шее — локальные политические клубы; в смутные вре мена беспокойство доставляла мелкая буржуазия, а ино­гда и пролетариат, если у него появлялись вожди, кото­рые, как правило, не были выходцами из его среды. На этой стадии по всей стране еще вообще не существует интерлокально организованных партий как постоянных союзов. Сплоченность обеспечивают только парламен­тарии; решающую роль при выдвижении кандидатов в вожди играют люди, уважаемые на местах. Программы

[672]

возникают частично из агитационных призывов канди­датов, частично в связи со съездами уважаемых граждан или решениями парламентских партий. В мирное время руководство клубами или, там, где их не было, совершен­но бесформенным политическим предприятием осущест­вляется со стороны небольшого числа постоянно заин­тересованных в этом лиц, для которых подобное руковод­ство—побочная или почетная должность; только жур­налист является оплачиваемым профессиональным по­литиком, и только газетное предприятие — постоянным политическим предприятием вообще. Наряду с этим су­ществуют только парламентские сессии. Правда, парла­ментарии и парламентские вожди партий знают, к каким уважаемым гражданам следует обращаться на местах для осуществления желаемой политической акции. И лишь в больших городах постоянно имеются партий­ные союзы ( Vereine ) с умеренными членскими взносами, периодическими встречами и публичными собраниями для отчета депутатов. Оживление в их деятельности наступает лишь во время выборов.

Заинтересованность парламентариев в возможности интерлокальных предвыборных компромиссов и в дей­ственности единых, признанных широкими кругами всей страны программ и единой агитации вообще по стране становится движущей силой все большего сплочения партий. Но если теперь сеть местных партийных союзов существует также и в городах средней величины и даже если она растянута «доверенными лицами» по всей стра­не, а с ними постоянную переписку ведет член парламент­ской партии как руководитель центрального бюро пар­тии, то это не меняет принципиального характера пар­тийного аппарата как объединения уважаемых граждан. Вне центрального бюро пока еще нет оплачиваемых чиновников; именно «видные люди» ради уважения, ко­торым они обычно пользуются, повсюду руководят мест­ными союзами: это внепарламентские уважаемые граж­дане, которые оказывают свое влияние наряду с полити­ческим слоем уважаемых граждан — заседающих в данный момент в парламенте депутатов. Конечно, по­ставщиком духовной пищи для прессы и местных собра­ний во все большей мере является издаваемая партией партийная корреспонденция. Регулярные членские взносы становятся необходимыми; часть их должна пойти на покрытие издержек штаб-квартиры партии. На этой ста-

[673]

дии находилось еще не так давно большинство немецких партийных организаций. Во Франции же отчасти еще господствовала первая стадия: крайне слабое сплочение парламентариев, а в масштабах всей страны — малое число уважаемых людей на местах; программы, выдви­гаемые кандидатом или его патроном только раз, при выставлении кандидатуры, хотя и с большей или мень­шей местной привязкой к решениям и программам пар­ламентариев. Данная система была нарушена лишь частично. При этом число политиков по основной профес­сии оказалось ничтожным; ими были главным образом избранные депутаты, немногие служащие центрального бюро, журналисты и — во Франции — в остальном те карьеристы, которые находились на «политической» службе или в тот момент стремились к таковой. Фор­мально политика для них оставалась в основном побоч­ной профессией. Да и число «министрабельных» депу­татов было сильно ограничено. То же самое следует сказать и о кандидатах на выборах, которые непременно должны относиться к категории уважаемых граждан. Но число лиц, заинтересованных в политическом пред­приятии косвенно, прежде всего материально, было весь­ма велико. Ибо все предписания министерства и прежде всего всякое улаживание вопросов о должностях обя­зательно должны были решаться с учетом того, как такое решение скажется на выборах, и любого рода пожела­ниям пытались дать ход через посредство местного депу­тата, которого министр, если депутат входил в его пар­ламентское большинство (к чему', конечно, стремился каждый), должен был выслушать благосклонно или враждебно. Каждый депутат патронировал должности и вообще все вопросы в своем избирательном округе, а чтобы снова быть избранным, поддерживал связь с мест­ными уважаемыми людьми.

Такому идиллическому состоянию господства кругов уважаемых людей, и прежде всего парламентариев, про­тивостоят ныне сильно от него отличающиеся самые современные формы партийной организации. Это детища демократии, избирательного права для масс, необходи­мости массовой вербовки сторонников и массовой орга­низации, развития полнейшего единства руководства и строжайшей дисциплины. Господству уважаемых людей и управлению через посредство парламентариев приходит конец. Предприятие берут в свои руки политики «по

[674]

основной профессии», находящиеся вне парламентов. Либо это «предприниматели» — например, американ­ский босс и английский " election agent " * были, по суще­ству, предпринимателями, — либо чиновник с постоянным окладом. Формально имеет место широкая демократиза­ция. Уже не парламентская фракция создает основные программы и не уважаемые граждане занимаются вы­движением кандидатов на местах. Кандидатов предлагают собрания организованных членов партии, избирающие делегатов на собрания более высокого уровня, причем таких уровней, завершающихся общим «партийным съез­дом», может быть много. Но фактически власть находится в руках тех, кто непрерывно ведет работу внутри [партий­ного] предприятия, или же тех, от кого его функциониро­вание находится в финансовой или личной зависимости, например меценатов или руководителей могущественных клубов политических претендентов («Таммани-холл»). Главное здесь то, что весь этот человеческий аппарат — «машина» (как его примечательным образом называют в англосаксонских странах)—или, скорее, те, кто им руководит, в состоянии взять за горло парламентариев и в значительной мере навязать им свою волю. Данное обстоятельство имеет особое значение для отбора вождей партии. Вождем становится лишь тот, в том числе и через голову парламента, кому подчиняется машина. Иными словами, создание таких машин означает наступление плебисцитарной демократии.

Партийная свита, прежде всего партийный чиновник и предприниматель, конечно, ждут от победы своего вождя личного вознаграждения — постов или других преимуществ. От него — не от отдельных парламента­риев или же не только от них; это главное. Прежде всего они рассчитывают, что демагогический эффект личности вождя обеспечит партии голоса и мандаты в предвыборной борьбе, а тем самым власть и благодаря ей в наибольшей .степени расширит возможности полу­чения ожидаемого вознаграждения для приверженцев партии. А труд с верой и личной самоотдачей чело­веку, не какой-то абстрактной программе какой-то пар­тии, состоящей из посредственностей, является тут идеальным моментом — это «харизматический» элемент всякого вождизма, одна из его движущих сил.

[675]

 

Данная форма получила признание не сразу, а в постоянной подспудной борьбе с уважаемыми людьми и парламентариями, отстаивающими свое влияние. Сна­чала это произошло в буржуазных партиях Соединенных Штатов, а затем — прежде всего в социал-демократи­ческой партии Германии. Коль скоро в какой-то момент партия оказывается без общепризнанного вождя, пора­жения следуют одно за другим, но даже если он есть, нужны всякого рода уступки тщеславию и небескорыстию уважаемых людей партии. Но прежде всего и машина может оказаться во власти партийного чиновника, при­бравшего к рукам текущую работу. В некоторых социал-демократических кругах считают, что их партия оказа­лась в плену этой «бюрократизации». Между тем «чинов­ники» относительно легко приспосабливаются к личности вождя, оказываются под сильным воздействием его демагогических качеств: материальные и идеальные интересы чиновников находятся в тесной связи с ожи­даемым получением при его посредстве партийной вла­сти, а труд ради вождя сам по себе приносит огромное внутреннее удовлетворение. Восхождение вождей пред­ставляет гораздо большие трудности там, где наряду с чиновниками влияние на партию оказывают уважаемые люди — как это по большей части и бывает в буржуаз­ных партиях. Ибо идеально они «творят свою жизнь» из крошечных постов в правлениях или комитетах, которые они занимают. Завистливое чувство ( Ressentiment ) по отношению к демагогу как homo novus * , убеждение в превосходстве партийно-политического «опыта» — кото­рый действительно имеет большое значение, — а также идеологическая обеспокоенность разрушением старых партийных традиций определяют их поведение. А в пар­тии на их стороне все традиционалистские элементы. Как сельский прежде всего, так и мелкобуржуазный изби­ратель приглядываются к известным им с давних пор уважаемым именам и не доверяют незнакомому чело­веку, правда, для того только, чтобы тем крепче примк­нуть к нему в случае его успеха. Рассмотрим на не­скольких основных примерах это противоборство двух структурных форм и в особенности обрисованное Остро-горским восхождение плебисцитарной формы.

Сначала обратимся к примеру Англии: там до 1868 г. основу партийной организации почти исключительно

[676]

составляли уважаемые люди. Опорой тори в сельской местности был, например, англиканский священник, а помимо него — в большинстве случаев — школьный учитель и прежде всего крупный землевладелец данного графства; опорой вигам служили, как правило, такие люди, как нонконформистский проповедник (там, где такие были), почтмейстер, кузнец, портной, канатчик, то есть ремесленники, способные стать источником политиче­ского влияния, ведь с ними больше всего болтают обо всем. В городе партии разделились в соответствии с пар­тийными воззрениями — частично экономического харак­тера, частично религиозного, частично просто по семей­ной традиции. Но политическое предприятие всегда бази­ровалось на уважаемых людях. Над ним «парили» пар­ламент и партии совместно с кабинетом и лидером, который был председателем совета министров или главой оппозиции. У этого лидера всегда рядом находился самый важный профессиональный политик партийной организации, «загоняла» ( whip * ), в чьих руках и был патронаж над должностями. Таким образом, в погоне за ними следовало обращаться именно к нему, об этом он договаривался с депутатами от отдельных избира­тельных округов. Постепенно в избирательных округах начал формироваться слой профессиональных полити­ков, ибо тут осуществлялся набор местных агентов, первоначально неоплачиваемых и занимавших примерно то же положение, что и наши «доверенные лица». Но избирательным округам понадобилась также фигура капиталистического предпринимателя — election agent , — совершенно неизбежного в современном английском за­конодательстве, гарантирующем чистоту выборов. Это законодательство попыталось проконтролировать рас­ходы по выборам и противодействовать власти денег, обязывая кандидатов сообщать, сколько стоили им выборы, ибо кандидат (в куда большей мере, чем это прежде случалось у нас), помимо перенапряжения голоса, имел еще удовольствие раскошелиться. Election agent позволял выплатить всю сумму ему, на чем он, как правило, прилично выгадывал. В расстановке сил между лидером и уважаемыми людьми партии в пар­ламенте и по стране первый с давних пор занимал в Англии весьма солидное положение, на что имелась

[677]

 

важная причина: его способность проводить большую политику, и к тому же политику постоянную. Однако и влияние парламентариев и уважаемых людей партии еще сохранялось.

Так примерно выглядела старая партийная органи­зация — наполовину хозяйство уважаемых людей, напо­ловину уже предприятие служащих и предпринимателя. Но с 1868 г. сначала для местных выборов в Бирмингеме, а затем и по всей стране сформировалась система Caucus * . Создали ее один нонконформистский священ­ник и Джозеф Чемберлен. Поводом для этого явилась демократизация избирательного права. Чтобы привлечь на свою сторону наибольшее число избирателей, завоевать массы, необходимо было создать чудовищный аппарат союзов, имевших демократический облик, образовать избирательный союз в каждом городском квартале, держать это предприятие в непрестанном движении, все жестко бюрократизировать: больше становится наемных оплачиваемых чиновников, главных посредни­ков между партийным союзом и массами с правом коопта­ции как формальных проводников партийной политики, избираемых местными избирательными комитетами, ко­торые в скором времени объединили в целом около 10% избирателей. Движущей силой оставались местные представители, заинтересованные прежде всего в коммунальной политике, всюду позволяющей отхватить для себя самый жирный кусок. Они же в первую очередь пополняли финансы. Эта заново формирующаяся ма­шина, независимая уже от парламентского руководства, в самом скором времени должна была повести борьбу с прежними носителями власти, прежде всего с whip ' OM , и, опираясь на заинтересованных лиц на местах, одержала в этой борьбе такого рода победу, что whip вынужден был приспособиться и объединиться с ней. В результате вся власть сконцентрировалась в руках немногих, в конечном счете — одного лица, стоявшего во главе партии. Ибо в либеральной партии указанная система возникла в связи с приходом Гладстона к власти. Именно ослепительный блеск Гладстоновой «большой» демаго­гии, непоколебимая вера масс в этическое содержание его политики и прежде всего в этический характер личности Гладстона привели эту машину к столь стре-

[678]

мительной победе над уважаемыми людьми. В действие вступил цезаристски-плебисцитарный элемент политики: диктатор на поле избирательной битвы. Данное явление обнаружило себя очень скоро. В 1877 г. Caucus впервые действовал на государственных выборах. Результат был блестящий: крушение Дизраэли в самую пору его боль­ших успехов. В 1886 г. машина была уже настолько харизматически ориентирована на личность, что, когда встал вопрос о Гомруле, весь аппарат, сверху донизу, не спрашивал: стоим ли мы объективно на платформе Глад-стона? Аппарат просто совершал повороты по слову Гладстона, заявив: «Что бы он ни делал, мы ему под­чинимся», — и изменил своему создателю, Чемберлену.

Этому механизму потребовался значительный аппа­рат сотрудников. Как-никак в Англии около 2000 человек живут непосредственно за счет политики партий. Правда, гораздо более многочисленны те, кто участвует в политике лишь в погоне за должностями или в качестве претендента [на выборах], особенно в рамках общинной политики. Наряду с экономическими возможностями у умелого политика, связанного с Caucus , имеются воз­можности удовлетворить свое тщеславие. Стать « J . Р.» * или даже «М. Р.» * * —естественное стремление высшего (нормального) честолюбия, и таким людям, которые продемонстрировали хорошее воспитание, были " gentle ­ men ", это выпадает на долю. Высшая награда, манящая в особенности крупных меценатов, — бюджет партии, пожалуй, на 50% состоял из взносов неизвестных дари­телей, — достоинство пэра.

Каков же был эффект новой системы? Тот, что ныне английские парламентарии, за исключением нескольких членов кабинета (да каких-нибудь чудаков), суть не что иное, как отлично дисциплинированное голосующее стадо. У нас в Рейхстаге политики обычно, хотя бы разбираясь с частной корреспонденцией, лежащей у них на письменном столе, притворялись, что радеют о благе страны. Такого рода жесты в Англии не требуются; член парламента должен лишь голосовать и не совершать предательства партии; он должен появиться по требо­ванию «зазывалы» и делать то, что ему прикажет в дан­ный момент кабинет или лидер оппозиции. Caucus -

[679]

машина, охватывающая всю страну, в особенности если в наличии есть сильный вождь, почти беспринципна и полностью в его руках. Итак, тем самым над парла­ментом возвышается фактически плебисцитарный дик­татор, который посредством «машины» увлекает за собой массы и для которого парламентарии суть всего лишь политические пребендарии, составляющие его свиту.

Как же происходит отбор этих вождей? Прежде всего: в соответствии с какой способностью? Конечно, определяющей здесь (наряду с волей, имеющей решаю­щее значение во всем мире) является власть демаго­гической речи. Ее характер изменился с тех времен, когда она, как, например, у Кобдена, обращалась к рас­судку. Гладстон искусно придавал речи внешне прозаи­ческий вид: «Пускай говорят факты». В настоящее же время, чтобы привести массы в движение, работа куда в большей мере ведется чисто эмоционально, при помощи средств, применяемых и Армией спасения. Дан­ное положение можно, пожалуй, назвать «диктатурой, покоящейся на использовании эмоциональности масс». Но весьма развитая система комитетской работы в английском парламенте открывает возможность и даже принуждает каждого политика, рассчитывающего на участие в руководстве, тоже работать в комитетах. У всех видных министров последних десятилетий за плечами реальная и действенная выучка такой работы, а практика отчетности таких совещаний и их общественной критики приводит к тому, что эта школа означает под­линный отбор [политиков) и исключает просто демагогов.

Так обстоит дело в Англии. Но английская Caucus-система представляла собой лишь ослабленную форму партийной организации, в сравнении с американской, особенно рано и особенно чисто выразившей плебисци­тарный принцип. Америка Вашингтона должна была по идее представлять собой сообщество, управляемое " gentle men'ами». A gentlernen 'ом и там в то время являлся землевладелец или человек, получивший образование в колледже. Так все и шло на первых порах. Когда образовались партии, члены палаты представителей сначала претендовали быть руководителями, как и в Англии в эпоху господства уважаемых людей. Органи­зация партий была совершенно рыхлой. Это продолжа­лось до 1824 г. Уже к началу двадцатых годов про­изошло становление партийной машины во многих аме-

[680]

риканских общинах (которые и здесь оказались местом возникновения современной тенденции). Но только из­брание президентом Эндрю Джэксона, кандидата крес­тьян Запада, подорвало старые традиции. Формаль­ный предел руководству партиями со стороны ведущих парламентариев был положен уходом, вскоре после 1840 г., из политической жизни крупных парламента­риев — Колхауна, Уэбстера, — ибо по всей стране пар­ламент в сравнении с партийной машиной утерял почти всякую власть. Столь раннее развитие в Америке плебисцитарной «машины» объяснялось тем, что там, и только там, главой исполнительной власти и — в том-то и дело — шефом патронажа над должностями оказался плебисцитарно избранный президент и что вследствие «разделения властей» он при исполнении должности был почти независим от парламента. Итак, именно при президентских выборах победа обещала в качестве награды подлинную добычу—доходные должности. Так Эндрю Джэксон возвел в систематически повсюду при­меняемый принцип « spoils system ».

Что же означает ныне эта spoils system — наделение всеми федеральными должностями свиты победившего кандидата — для формирования партии? То, что проти­востоят друг другу совершенно беспринципные партии, сугубо карьеристские организации, которые для каждой предвыборной борьбы составляют свои меняющиеся программы всякий раз в зависимости от шансов заполу­чить голоса — программы столь изменчивые, что такого положения, несмотря на все аналогии, больше нигде нет. Партии полностью и исключительно сориентированы на важнейшую для патронажа над должностями пред­выборную борьбу: борьбу за пост федерального прези­дента и за посты губернаторов отдельных штатов. Про­граммы и кандидаты определяются на « national conven ­ tions » * партий без вмешательства парламентариев — то есть партийными съездами, состав которых фор­мально весьма демократично избран собраниями деле­гатов, обязанных, в свою очередь мандатом « primaries », первичным собраниям избирателей партии. Уже в ходе primaries выбираются делегаты для голосования за определенного кандидата в главы государства; внутри отдельных партий идет ожесточеннейшая борьба по

[681]

вопросу о « nomination » * . Как-никак, в руках президента сосредоточено назначение от 300000 до 400000 чинов­ников, которое он осуществляет только с привлечением сенаторов от отдельных штатов. Таким образом, сена­торы — могущественные в Америке политики. Напротив, палата представителей политически относительно без­властна, ибо она лишена патронажа над должностями, а министры — только помощники президента, легитимиро­ванного народом помимо всех (в том числе и парла­мента),—могут выполнять свои обязанности независимо от доверия или недоверия [палаты представителей) (следствие «разделения властей»).

Основанная на этом spoils system стала технически возможна в Америке, ибо при молодости американской культуры можно было вынести сугубо дилетантское хозяйство. Ведь от 300 000 до 400 000 таких сторонников партии, которые не имели нужды ничем иным подтвер­ждать свою квалификацию, кроме как тем, что они хорошо послужили партии,— эта ситуация не могла существовать без чудовищных непорядков: не имеющих себе равных коррупции и расточительства, которые вынесла только страна с еще неограниченными эконо­мическими возможностями.

Итак, фигурой, всплывающей на поверхность вместе с этой системой плебисцитарной партийной машины, является «босс». Что такое босс? Политический капита­листический предприниматель, который на свой страх и риск обеспечивает голоса кандидату в президенты. Свои первые связи он может установить или в качестве адвоката, или как трактирщик или владелец подобных предприятий, или, например, как кредитор. Отсюда он продолжает плести свои нити, пока не окажется в сос­тоянии «контролировать» определенное количество голо­сов. Добившись этого, он вступает в контакт с сосед­ними боссами, привлекая своим усердием и ловкостью, но прежде всего — скромностью — внимание тех, кто уже добился большего в карьере, и совершает восхождение. Босс необходим для организации партии. Он прибирает ее к своим рукам. Весьма существенным образом босс обеспечивает ее средствами. Как он на них выходит? Частично через членские взносы, но прежде всего через обложение налогом окладов тех чиновников, которые

[682]

получили должность благодаря ему и его партии. Далее: через взятки и чаевые. Если кто-то захочет безнаказанно нарушить один из многочисленных законов, ему пона­добится снисходительность босса, а за нее надо платить. Иначе у него неизбежно возникнут неприятности. Однако одно это еще не обеспечивает требуемого для предприя­тия капитала. Босс необходим как непосредственный получатель денег от крупных финансовых магнатов. Они бы вообще не доверили деньги для избирательных це­лей какому-нибудь оплачиваемому партийному чиновнику или общественно-подотчетному человеку. Босс с его разумной скромностью в денежных делах является, ко­нечно, человеком тех капиталистических кругов, которые финансируют выборы. Типичный босс — абсолютно прозаический человек. Он не стремится к социальному престижу; «профессионал» презираем в «приличном об­ществе». Он ищет только власти, власти как источника денег, но также и ради нее самой. Он трудится в тени — в противоположность английскому лидеру. Его публич­ную речь не услышишь; ораторам босс внушает, что они целесообразным способом должны высказать, но сам молчит. Как правило, он не занимает постов, за исклю­чением поста сенатора в федеральном сенате. Ибо поскольку сенаторы, согласно конституции, участвуют в патронаже над должностями, руководящие боссы часто лично заседают в этом органе. Раздача должностей происходит в первую очередь в соответствии с заслу­гами перед партией. Однако за деньги часто можно было получить больше, и для каждой должности существо­вала определенная такса: это система продажи должнос­тей, известная, конечно, многим монархиям XVII и XVIII вв., включая Папскую область.

Босс не имеет твердых политических «принципов», он совершенно беспринципен и интересуется лишь одним: что обеспечит ему голоса? Нередко это весьма дурно воспитанный человек. Но в своей частной жизни он обычно безупречен и корректен. Лишь в том, что ка­сается политической этики, он естественным образом приспосабливается к среднему уровню наличествующей этики политического действования, поступая так, как и многим из нас не возбранялось бы повести себя в сфере этики экономической в эпоху спекулянтов и мешочников. Босса отнюдь не тревожит, что в качестве «профессио­нала», профессионального политика, его презирают в

[683]

обществе. То обстоятельство, что сам он не получает и не намеревается заполучить крупные федеральные посты, имеет к тому же следующее преимущество: нередко, ес­ли боссам кажется, что от этого притягательность пар­тии во время выборов повысится, в кандидаты попадают чуждые партии умы, то есть выдающиеся личности, а не только все тот же нобилитет партийных старейшин, как у нас. Именно структура таких беспринципных партий с их презираемыми в обществе власть имущими дала воз­можность стать президентами дельным людям, которые бы у нас никогда не сделали подобной карьеры. Конечно, боссы противятся «аутсайдеру», который мог бы пред­ставлять опасность для источников их денег и власти. Однако в конкурентной борьбе за доверие избирателей им нередко приходилось соглашаться с выдвижением та­ких кандидатов, которые считались борцами с коррупцией.

Итак, речь идет о могущественном капиталистичес­ком, насквозь заорганизованном сверху донизу партий­ном предприятии, опирающемся также на чрезвычайно крепкие, организованные подобно ордену клубы типа «Таммани-холл», целью которых является исключитель­но достижение прибыли через политическое господство прежде всего над коммунальным управлением, пред­ставляющим и здесь важнейший объект эксплуатации. Такая структура партийной жизни была возможна вслед­ствие высокого уровня демократии в Соединенных Шта­тах, как своего рода «целине». Теперь эта взаимосвязь ведет к тому, что данная система находится в состоянии постепенного отмирания. Америкой больше не могут управлять только дилетанты. Еще 15 лет назад (в 1904 г. — Прим. перев.) на вопрос: почему американские рабочие позволяют так управлять собою политикам, о презрении к которым они сами же и заявляют, — следовал ответ: «Пусть лучше чиновниками будут люди, на которых мы плюем, чем как у вас, каста чиновников, которая плюет на нас». Это старая позиция американской «демокра­тии»: социалисты уже тогда думали совершенно иначе. Но такое состояние стало невыносимым. Дилетантское управление оказалось недостаточным, и Civil Service Reform * все больше увеличивала количество пожиз­ненных мест, дающих право на получение пенсии, при- водя таким образом к тому, что посты начали занимать

[684]

университетски образованные чиновники, столь же неподкупные и знающие свое дело, как и наши. Около 100000 постов теперь уже не являются «трофеями» избирательного цикла, но дают прапо на пенсии и тре­буют свидетельства о квалификации. Это обстоятельство .постепенно вытеснит spoils system , а тогда, пожалуй, преобразуется и способ руководства партиями; мы только еще не знаем — как.

В Германии до сих пор решающими условиями по­литического предприятия являлись, в основном, следую­щие. Во-первых: бессилие парламентов, в результате чего никто из обладавших качествами вождя в течение дли­тельного времени не мог сюда попасть. Допустим, он захотел бы стать членом парламента — что бы он стал там делать? Когда освобождалось место в канцелярии, соответствующему начальнику управления можно было сказать: в моем избирательном округе есть весьма тол­ковый человек, он бы подошел, возьмите-ка его. И его охотно брали на освободившееся место. Вот, в общем-то, все, чего мог достигнуть немецкий парламентарий для удовлетворения своих инстинктов власти — если у него таковые имелись. Следует также учесть — и этот второй момент обусловливал первый — огромное значе­ние в Германии вышколенного профессионального чинов­ничества. Здесь мы были первыми в мире. Поэтому профессиональное чиновничество претендовало не только на места чиновников-специалистов, но и на министерские посты. Соответствующая формула была найдена в прош­лом году в баварском ландтаге, когда предметом дис­куссии стала парламентаризация: одаренные люди больше не согласятся быть чиновниками, если парла­ментариев станут выдвигать на министерские посты. Кроме того, чиновничье управление в Германии систе­матически уклонялось от такого рода контроля, каким являются в Англии разъяснения комитета, и таким об­разом лишало парламенты способности (за немногими исключениями) растить в своей среде действительно тол­ковых начальников управлений.

Третьим отличительным моментом было то, что, в противоположность Америке, мы в Германии имели принципиальные партии, которые по меньшей мере с субъективной bona tides * утверждали, что их члены

[685]

являются носителями «мировоззрения». Однако из этих партий две важнейшие: с одной стороны, партия центра, с другой стороны, социал-демократия — были прирожден­ными партиями меньшинства, и именно умышленно. Руководящие круги партии центра в Рейхе никогда не скрывали, что они против парламентаризма из-за боязни оказаться в меньшинстве, так как тогда им было трудно по-прежнему, через давление на правительство, устраивать карьеристов. Социал-демократия оставалась принципиальной партией меньшинства и помехой пар-ламентаризации, ибо не хотела мараться о существую­щий буржуазный политико-гражданский порядок. То обстоятельство, что обе эти партии исключили себя из парламентарной системы, сделало последнюю невоз­можной.

Чем же в таком случае стали заниматься немецкие профессиональные политики? У них не было ни власти, ни ответственности, они могли играть лишь весьма подчиненную роль уважаемых людей и в результате снова оказались во власти самых типичных цеховых инстинктов. В кругу этих уважаемых людей, вся жизнь которых заключалась в их крошечных постах, невозмож­но было выдвинуться чужеродному человеку. Я мог бы в любой партии, не исключая, конечно, и социал-демокра­тию, назвать множество имен, каждое из которых сим­волизирует трагедию политической карьеры человека, имевшего качества вождя и вследствие этого непере­носимого уважаемыми людьми. Все наши партии прошли путь превращения в корпорацию уважаемых людей. Например, Бебель, как бы ни был скуден его интеллект, являлся еще вождем по своему темпераменту и искрен­ности. Вследствие того что Бебель был мучеником, что никогда (по мнению масс) не обманывал их доверия, он всецело полагался на них, и не было в партии силы, способной всерьез выступить против него. С его смертью ситуация в партии изменилась: началось господство чи­новников, и все чаще давали о себе знать чиновничьи инстинкты. К власти пришли профсоюзные чиновники, партийные секретари, журналисты, чиновничество в высшей степени порядочное (можно сказать, на редкость порядочное, имея в виду положение в других странах, особенно продажных, как правило, чиновников в Аме­рике),—однако и рассмотренные выше последствия гос­подства чиновников все чаще имели место в партии.

[686]

Начиная с восьмидесятых годов, буржуазные партии полностью превратились в корпорации уважаемых людей. Правда, время от времени они должны были в рекламных целях привлекать умы, стоящие вне партий, чтобы потом иметь возможность сказать: «В наших рядах есть такие-то и такие-то имена». Но именно их-то они и старались по возможности не допустить к участию в выборах, и не получалось это лишь там, где указанные лица действовали жестко.

Тот же дух господствовал и в парламенте. Наши парламентские партии были и остаются корпорациями. Каждая речь, произносимая на заседании Рейхстага, предварительно целиком подвергалась партийному рецен­зированию. Это можно заметить по ее неслыханной скуке. Получить слово мог лишь тот, кто был заявлен в качестве оратора. Вряд ли можно придумать более глубокую противоположность английским, а также (по совершенно противоположным причинам) французским парламентским традициям.

Вследствие катастрофы, которую обыкновенно име­нуют революцией, сейчас, может быть, совершается не­кое преобразование. Но «может быть» не значит «опре­деленно». Прежде всего, появились ростки новых типов партийного аппарата. Во-первых, аппарат любителей-ди­летантов. Особенно часто он представлен студентами различных высших школ, которые говорят какому-нибудь человеку, вменяя ему качества вождя: мы хотим вы­полнять нужную для вас работу, изложите, что мы должны делать. Во-вторых, аппарат деловых людей. Случалось так, что люди приходили к какому-нибудь человеку, в котором они усматривали качества вождя, и предлагали ему взять на себя вербовку избирателей в обмен на твердую сумму за каждый голос. Если бы вы попросили меня честно ответить, какой из этих двух аппаратов я бы посчитал более надежным с сугубо технически-политической точки зрения, то я. видимо, предпочел бы второй его вариант. Однако и тот, и другой были всего лишь быстро всплывающими пузырями, которые тут же снова исчезали. Существующий аппарат произвел перегруппировку, продолжая работать. Все эти явления были всего лишь симптомами того, что новые виды партийного аппарата, быть может, и воз­никли, если бы только в наличии имелись вожди. Однако их выдвижение исключалось уже техническим своеобра-

[687]

зием системы пропорционального избирательного права. Появлялся — и тут же снова исчезал — только один-другой уличный диктатор. И только свита уличной диктатуры организована прочной дисциплиной — отсюда и власть этих исчезающих меньшинств.

Предположим, дело приняло бы иной оборот. Тогда, в соответствии со сказанным выше, следует подчеркнуть: руководство партиями со стороны плебисцитарных вождей обусловливает «обездушивание» свиты, ее, можно было бы сказать, духовную пролетаризацию. Чтобы подойти вождю в качестве аппарата, свита должна слепо по­виноваться, быть машиной по-американски, без помех, вызываемых тщеславием уважаемых людей, или претен­зий, как следствий собственных взглядов. Избрание Линкольна стало возможным лишь благодаря такой специфике партийной организации, а в случае с Гладстоном, как уже говорилось, то же самое произошло в Cauclis'e. Вот та цена, которую приходится платить за руководство вождя. Но выбирать можно только между вождистской демократией с «машиной» и демократией, лишенной вождей, то есть господством «профессиональ­ных политиков» без призвания, без внутренних, хариз­матических качеств, которые и делают человека вождем. Последнее же предвещает то, что нынешняя партийная фронда обычно называет господством «клики». Пока что мы в Германии только это последнее и имеем. А благоприятной предпосылкой продолжения того же и в будущем, по меньшей мере в Рейхе, является, во-первых, то, что Бундесрат, видимо, возродится и с необходи­мостью начнет ограничивать власть Рейхстага, а тем самым и его значение как места отбора вождей. Далее: пропорциональное избирательное право в его нынешней форме—типичное явление для демократии, лишенной вождей, не только потому что оно способствует закулис­ным местническим сделкам уважаемых людей, но и пото­му, что впоследствии дает союзам претендентов возмож­ность настоять на занесении своих чиновников в списки и таким образом создать неполитический парламент, в котором нет места подлинным вождям. Единственной отдушиной для потребности в вожде мог бы стать рейхс-президент, если избирать его будет не парламент, а плебисцит. Проверка на деле могла бы стать основой для возникновения и отбора вождей, прежде всего если бы в крупных общинах, как, например, в Соединенных

[688]

Штатах, везде, где хотели серьезно взяться за корруп­цию, на поверхность всплывал плебисцитарный город­ской диктатор с правом самостоятельно подбирать себе бюро. Это обусловило бы приспособление партийной организации к такого рода выборам. Но из-за сугубо мелкобуржуазной враждебности к вождям со стороны всех партий, включая прежде всего социал-демократию, будущие способы формирования партий, а тем самым и все эти возможности еще покрыты мраком неизвестности.

И потому сегодня совершенно неясно, какую внешнюю форму примет предприятие политики как «профессии», а потому — еще менее известно, где открываются шансы для политически одаренных людей заняться решением удовлетворительной для них политической задачи. У того, кого имущественное положение вынуждает жить «за счет» политики, всегда, пожалуй, будет такая аль­тернатива: журналистика или пост партийного чиновника как типичные прямые пути; или же альтернатива, свя­занная с представительством интересов: в профсоюзе, торговой палате, сельскохозяйственной палате, ремеслен­ной палате, палате по вопросам труда, союзах рабо­тодателей и т. д., или же подходящие посты в комму­нальном управлении. Ничего больше о внешней стороне данного предмета сказать нельзя, кроме того лишь, что партийный чиновник, как и журналист, имеет скверную репутацию «деклассированного». Увы, если прямо этого им и не скажут, все равно у них будет гудеть в ушах: «продажный писатель», «наемный оратор»; тот, кто внутренне безоружен против такого к себе отношения и неспособен самому себе дать правильный ответ, тот пусть лучше подальше держится от подобной карьеры, ибо, во всяком случае, этот путь, наряду с тяжкими ис­кушениями, может принести постоянные разочарования.

Так какие же внутренние радости может предложить карьера «политика» и какие личные предпосылки для этого она предполагает в том, кто ступает на данный путь?

Прежде всего, она дает чувство власти. Даже на фор­мально скромных должностях сознание влияния на лю­дей, участия во власти над ними, но в первую очередь — чувство того, что и ты держишь в руках нерв истори­чески важного процесса, — способно поднять профессио­нального политика выше уровня повседневности. Однако здесь перед ним встает вопрос: какие его качества дают

[689]

ему надежду справиться с властью (как бы узко она ни была очерчена в каждом отдельном случае) и, следова­тельно, с той ответственностью, которую она на него возлагает? Тем самым мы вступаем в сферу этических вопросов; ибо именно к ним относится вопрос, каким надо быть человеку, дабы ему позволительно было воз­ложить руку на спицы колеса истории.

Можно сказать, что в основном три качества явля­ются для политика решающими: страсть, чувство ответ­ственности, глазомер. Страсть — в смысле ориентации на существо дела (Sachlichkeit): страстной самоотдачи «делу», тому богу или демону, который этим делом пове­левает. Не в смысле того внутреннего образа действий, который мой покойный друг Георг Зиммель обычно на­зывал «стерильной возбужденностью», свойственной определенному типу прежде всего русских интеллекту­алов (но отнюдь не всем из них!), и который ныне игра­ет столь заметную роль и у наших интеллектуалов в этом карнавале, украшенном гордым именем «револю­ции»: утекающая в пустоту «романтика интеллектуаль­но занимательного» без всякого делового чувства ответ­ственности, Ибо одной только страсти, сколь бы под­линной она ни казалась, еще, конечно, недостаточно. Она не сделает вас политиком, если, являясь служением «делу», не сделает ответственность именно перед этим делом главной путеводной звездой вашей деятельности. А для этого — в том-то и состоит решающее психоло­гическое качество политика — требуется глазомер, спо­собность с внутренней собранностью и спокойствием поддаться воздействию реальностей, иными словами, требуется дистанция по отношению к вещам и людям. «Отсутствие дистанции», только как таковое, — один из смертных грехов всякого политика, — и есть одно из тех качеств, которые воспитывают у нынешней интеллекту­альной молодежи, обрекая ее тем самым на неспособ­ность к политике. Ибо проблема в том и состоит: как можно втиснуть в одну и ту же душу и жаркую страсть, и холодный глазомер? Политика «делается» головой, а не какими-нибудь другими частями тела или души. И все же самоотдача политике, если это не фривольная ин­теллектуальная игра, но подлинное человеческое дея­ние, должна быть рождена и вскормлена только стра­стью. Но полное обуздание души, отличающее страст­ного политика и разводящее его со «стерильно возбуж-

[690]

денным» политическим дилетантом, возможно лишь благодаря привычке к дистанции — в любом смысле слова. «Сила» политической «личности» в первую оче­редь означает наличие у нее этих качеств.

И потому политик ежедневно и ежечасно должен одолевать в себе совершенно тривиального, слишком «человеческого» врага: обыкновеннейшее тщеславие, смертного врага всякой самоотдачи делу и всякой дис­танции, что в данном случае значит: дистанции по отно­шению к самому себе.

Тщеславие есть свойство весьма распространенное, от которого не свободен, пожалуй, никто. А в академи­ческих и ученых кругах — это род профессионального заболевания. Но как раз что касается ученого, то дан­ное свойство, как бы антипатично оно ни проявлялось, относительно безобидно в том смысле, что, как правило, оно не является помехой научному предприятию. Совер­шенно иначе обстоит дело с политиком. Он трудится со стремлением к власти как необходимому средству. По­этому «инстинкт власти», как это обычно называют, действительно относится к нормальным качествам политика. Грех против святого духа его призвания начи­нается там, где стремление к власти становится недело­вым (unsachlich), предметом сугубо личного самоопья­нения, вместо того чтобы служить исключительно «делу». Ибо в конечном счете в сфере политики есть лишь два рода смертных грехов: уход от существа дела (Unsach-lichkeit) и — что часто, но не всегда то же самое — безответственность. Тщеславие, то есть потребность по возможности часто самому появляться на переднем плане, сильнее всего вводит политика в искушение совер­шить один из этих грехов или оба сразу. Чем больше вынужден демагог считаться с «эффектом», тем больше для него именно поэтому опасность стать фигляром или не принимать всерьез ответственности за послед­ствия своих действий и интересоваться лишь произве­денным «впечатлением». Его неделовитость навязывает ему стремление к блестящей видимости власти, а не к действительной власти, а его безответственность ведет к наслаждению властью как таковой, вне содержатель­ной цели. Ибо хотя или, точнее, именно потому, что власть есть необходимое средство, а стремление к вла­сти есть поэтому одна из движущих сил всякой поли­тики, нет более пагубного искажения политической силы,

[691]

чем бахвальство выскочки властью и тщеславное само­любование чувством власти, вообще всякое поклонение власти только как таковой. «Политик одной только вла­сти», культ которого ревностно стремятся создать и у нас, способен на мощное воздействие, но фактически его действие уходит в пустоту и бессмысленность. И здесь критики «политики власти» совершенно правы. Внезап­ные внутренние катастрофы типичных носителей подоб­ного убеждения показали нам, какая внутренняя сла­бость и бессилие скрываются за столь хвастливым, но совершенно пустым жестом. Это — продукт в высшей степени жалкого и поверхностного чванства в отношении смысла человеческой деятельности, каковое полностью чужеродно знанию о трагизме, с которым в действи­тельности сплетены все деяния, и в особенности — дея­ния политические.

Исключительно верно именно то, и это основной факт всей истории (более подробное обоснование здесь невоз­можно), что конечный результат политической деятель­ности часто, нет — пожалуй, даже регулярно оказывался в совершенно неадекватном, часто прямо-таки парадок­сальном отношении к ее изначальному смыслу. Но если деятельность должна иметь внутреннюю опору, нельзя, чтобы этот смысл — служение делу — отсутствовал. Как должно выглядеть то дело, служа которому, поли­тик стремится к власти и употребляет власть, — это вопрос веры. Он может служить целям национальным или обще­человеческим, социальным и этическим или культурным, внутримирским или религиозным, он может опираться на глубокую веру в «прогресс» — все равно в каком смысле — или же холодно отвергать этот сорт веры, он может притязать на служение «идее» или же намере­ваться служить внешним целям повседневной жизни, принципиально отклоняя вышеуказанное притязание, — но какая-либо вера должна быть в наличии всегда. Иначе — и это совершенно правильно — проклятие нич­тожества твари тяготеет и над самыми, по видимости мощными, политическими успехами.

Сказанное означает, что мы уже перешли к обсуж­дению последней из занимающих нас сегодня проблем: проблемы этоса политики как «дела». Какому профес­сиональному призванию может удовлетворить она сама, совершенно независимо от ее целей, в рамках совокуп­ной нравственной экономики ведения жизни? Каково,

[692]

так сказать, то этические место, откуда она родом? Здесь, конечно, сталкиваются друг с другом последние мировоззрения, между которыми следует в конечном счете совершить выбор. Итак, давайте энергично возь­мемся за проблему, поднятую недавно опять, по моему мнению, совершенно превратным образом.

Однако избавимся прежде от одной совершенно три­виальной фальсификации. А именно, этика может сна­чала выступать в роли в высшей степени фатальной для нравственности. Приведем примеры. Редко можно обнаружить, чтобы мужчина, отвращая свою любовь от од­ной женщины и обращая ее на другую, не чувствовал бы потребности оправдаться перед самим собой, говоря: «она была недостойна моей любви», или: «она меня разочаровала», либо же приводя какие бы то ни было другие «основания». Неблагородство присочиняет себе «законное оправдание» («Legitirnitat») для простой си­туации: он больше не любит ее, и женщина должна это вынести; это «законное оправдание», в силу кото­рого мужчина притязает на некое право и, помимо не­счастья, жаждет свалить на женщину еще и неправоту, с глубоким неблагородством присочиняется. Точно так же действует и удачливый эротический конкурент: про­тивник должен быть никчемнейшим, иначе бы он не был побежден. Но очевидно, что и после любой победо­носной для кого-то войны дело обстоит таким же образом, когда победитель с недостойным упрямством высказы­вает претензию: я победил, ибо я был прав. Или если кого-то среди ужасов войны постигает душевный крах, и он, вместо того чтобы просто сказать, что всего этого было уж слишком много, чувствует ныне потребность оправдать перед самим собой свою усталость от войны и совершает подмену: я потому не мог этого вынести, что вынужден был сражаться за безнравственное дело. И так же обстоит дело с побежденными в войне. Вместо того чтобы — там, где сама структура общества поро­дила войну, — как старые бабы, искать после войны «ви­новного», следовало бы по-мужски сурово сказать врагу: «Мы проиграли войну — вы ее выиграли. С этим теперь все решено: давайте же поговорим о том, какие из этого нужно сделать выводы в соответствии с теми деловыми интересами, которые были задействованы, и — самое главное — ввиду той ответственности перед будущим, которая тяготеет прежде всего над победителем». Все

[693]

остальное недостойно, и за это придется поплатиться. Нация простит ущемление ее интересов, но не оскорбле­ние ее чести, в особенности если оскорбляют ее прямо-таки поповским упрямством. Каждый новый документ, появляющийся на свет спустя десятилетия, приводит к тому, что с новой силой раздаются недостойные вопли, разгораются ненависть и гнев. И это вместо того, чтобы окончание войны похоронило ее по меньшей мере в нрав­ственном смысле. Такое возможно лишь благодаря ориен­тации на дело и благородству, но прежде всего лишь благодаря достоинству. Но никогда это не будет возможно благодаря «этике», которая в действительности означает унизительное состояние обеих сторон. Вместо того чтобы заботиться о том, что касается политика: о будущем и ответственности перед ним, этика занимается полити­чески стерильными — в силу своей неразрешимости — вопросами вины в прошлом. Если и есть какая-либо по­литическая вина, то она именно в этом-то и состоит. Кроме того, в данном случае упускается из виду неиз­бежная фальсификация всей проблемы весьма матери­альными интересами: заинтересованностью победителя в наибольшем выигрыше — моральном и материальном — и надеждами побежденного выторговать себе преимуще­ства признаниями вины: если и есть здесь нечто «под­лое», то именно это, а это — следствие данного способа использования «этики» как средства упрямо утверждать свою правоту.

Но каково же тогда действительное отношение ме­жду этикой и политикой? Неужели между ними, как по­рой говорилось, нет ничего общего? Или же, напротив, следует считать правильным, что «одна и та же» этика имеет силу и для политического действования, как и для любого другого? Иногда предполагалось, что это два совершенно альтернативных утверждения: правиль­но либо одно, либо другое. Но разве есть правда в том, что хоть какой-нибудь этикой в мире могли быть выдви­нуты содержательно тождественные заповеди примени­тельно к эротическим и деловым, семейным и служеб­ным отношениям, отношениям к жене, зеленщице, сыну, конкурентам, другу, подсудимым? Разве для этических требований, предъявляемых к политике, должно быть действительно так безразлично, что она оперирует при помощи весьма специфического средства — власти, за которой стоит насилие? Разве мы не видим, что идеологи

[694]

большевизма и «Спартака», именно потому что они применяют это средство, добиваются в точности тех же самых результатов, что и какой-нибудь милитаристский диктатор? Чем, кроме личности деспотов и их дилетан­тизма, отличается господство рабочих и солдатских Советов от господства любого властелина старого режи­ма? Чем отличается полемика большинства представи­телей самой якобы новой этики против критикуемых ими противников от полемики каких-нибудь других демаго­гов? Благородными намерениями! — следует ответ. Хорошо. Но ведь речь здесь идет именно о средстве, а на благородство конечных намерений совершенно так же притязают с полной субъективной честностью и уязвляе­мые враждой противники. «Кто взялся за меч, от меча и погибнет», а борьба есть везде борьба. Итак: этика Нагорной проповеди? Что касается Нагорной пропове­ди — имеется в виду абсолютная этика Евангелия, — то дело обстоит более серьезно, чем полагают те, кто се­годня охотно цитирует данные заповеди. С этим не шу­тят. К абсолютной этике относится все то же, что было сказано о каузальности в науке: это не фиакр, который можно остановить в любой момент, чтобы входить и выходить по своему усмотрению. Но все или ничего: именно таков ее смысл, если считать, что нечто другое окажется тривиальностью. И вот, например, богатый юноша: «Он же отошел с печалью, потому что у него было большое имение». Евангельская заповедь безуслов­на и однозначна: отдай то, что ты имеешь, — все, совер­шенно все. Политик скажет: это социально бессмыслен­ное требование, пока оно не осуществляется для всех. Итак: налогообложение, разорение налогами (Wegsteue-rung), конфискация—одним словом: насилие и поря­док против всех. Но этическая заповедь об этом вооб­ще не спрашивает, такова ее сущность. Или: «Под­ставь другую щеку!» — безусловная заповедь не задает­ся вопросом, каким же это образом другому приличе­ствует бить. Этика отсутствия достоинства — разве только для святого. Так и есть: следует быть святым во всем, хотя бы по намерениям, следует жить, как Иисус, апостолы, святой Франциск и ему подобные, тогда дан­ная этика имеет смысл, тогда она является выражением некоего достоинства. В противном случае — нет. Ибо если вывод акосмической этики любви гласит: «Не проти­востоять злу насилием»,— то для политика имеет силу

[695]

прямо противоположное: ты должен насильственно про­тивостоять злу, иначе за то, что зло возьмет верх, ответствен ты. Пусть тот, кто хочет действовать в соот­ветствии с этикой Евангелия, воздержится от забасто­вок — ибо это насилие — и вступает в желтые профсою­зы. И пусть он, прежде всего, не говорит о «револю­ции». Ибо данная этика отнюдь не намерена учить тому, что именно гражданская война есть единственно закон­ная (legitiine) война. Пацифист, действующий в соответ­ствии с Евангелием, отвергнет или отринет оружие (как это рекомендовалось в Германии) по велению этического долга: чтобы положить конец данной войне и тем самым всякой войне. Политик же скажет: единственно надеж­ным средством дискредитировать войну на весь обозри­мый период был бы мир на основании статус-кво. Тогда бы народы спросили себя: для чего велась эта война? Она была бы доведена ad absurdum — что ныне невоз­можно. Ибо для победителей — по меньшей мере части их — она будет политически выгодна. И за это несет ответственность то поведение, которое сделало для нас невозможным любое сопротивление. Теперь же, когда пройдет эпоха истощения, дискредитированным окажет­ся мир, а не война — вот следствие абсолютной этики.

Наконец, долг правдивости. Для абсолютной этики он безусловен. Итак, отсюда следует вывод о необходи­мости публиковать все документы, прежде всего изобли­чающие собственную страну, а на основе этой односто­ронней публикации признавать вину в одностороннем порядке, безусловно, без оглядки на последствия. Поли­тик же обнаружит в данном случае, что в результате истина не раскрывается, но надежно затемняется зло­употреблением и разжиганием страстей: что плоды могло бы принести только всестороннее планомерное исследо­вание проблемы незаинтересованными сторонами; любой другой подход мог бы иметь для нации, которая его использует, последствия, непоправимые в течение деся­тилетий. Но абсолютная этика именно о «последствиях-то» и не спрашивает.

В этом все и дело. Мы должны уяснить себе, что всякое этически ориентированное действование может подчиняться двум фундаментально различным, непри­миримо противоположным максимам: оно может быть ориентировано либо на «этику убеждения», либо на «этику ответственности». Не в том смысле, что этика

[696]

убеждения оказалась бы тождественной безответствен­ности, а этика ответственности — тождественной бес­принципности. Об этом, конечно, нет и речи. Но глубин-нейшая противоположность существует между тем, дей­ствуют ли по максиме этики убеждения —: на языке религии: «Христианин поступает как должно, а в отно­шении результата уповает на Бога», или же дейст­вуют по максиме этики ответственности: надо распла­чиваться за (предвидимые) последствия своих действий. Как бы убедительно ни доказывали вы действующему по этике убеждения синдикалисту, что вследствие его поступков возрастут шансы на успех реакции, усилится угнетение его класса, замедлится дальнейшее восхож­дение этого класса, на него это не произведет никако­го впечатления. Если последствия действия, вытекаю­щего из чистого убеждения, окажутся скверными, то действующий считает ответственным за них не себя, а мир, глупость других людей или волю Бога, который создал их такими. Напротив, тот, кто исповедует этику ответственности, считается именно с этими заурядными человеческими недостатками, — он, как верно подметил Фихте, не имеет никакого права предполагать в них доб­роту и совершенство, он не в состоянии сваливать на других последствия своих поступков, коль скоро мог их предвидеть. Такой человек скажет: эти следствия вме­няются моей деятельности. Исповедующий этику убеж­дения чувствует себя «ответственным» лишь за то, что­бы не гасло пламя чистого убеждения, например, пламя протеста против несправедливости социального порядка. Разжигать его снова и снова — вот цель его совершенно иррациональных с точки зрения возможного успеха по­ступков, которые могут и должны иметь ценность толь­ко как пример.

Но и на этом еще не покончено с проблемой. Ни одна этика в мире не обходит тот факт, что достижение «хороших» целей во множестве случаев связано с не­обходимостью смириться и с использованием нравст­венно сомнительных или по меньшей мере опасных средств, и с возможностью или даже вероятностью сквер­ных побочных следствий; и ни одна этика в мире не может сказать: когда и в каком объеме этически поло­жительная цель «освящает» этически опасные средства и побочные следствия. Главное средство политики — насилие, а сколь важ-

[697]

но напряжение между средством и целью с этической точки зрения — об этом вы можете судить по тому, что, как каждый знает, революционные социалисты (цим-мервальдской ориентации) уже во время войны испове­довали принцип, который можно свести к следующей точной формулировке: «Если мы окажемся перед выбо­ром: либо еще несколько лет войны, а затем революция, либо мир теперь, но никакой революции, то мы выберем еще несколько лет войны!» Если бы еще был задан вопрос: «Что может дать эта революция?», то всякий поднаторевший в науке социалист ответил бы, что о переходе к хозяйству, которое в его смысле можно на­звать социалистическим, не идет и речи, но что должно опять-таки возникнуть буржуазное хозяйство, которое бы могло только исключить феодальные элементы и остатки династического правления. Значит, ради этого скромного результата: «Еще несколько лет войны»! По­жалуй, позволительно будет сказать, что здесь даже при весьма прочных социалистических убеждениях можно от­казаться от цели, которая требует такого рода средств. Но в случае с большевизмом и спартакизмом, вообще революционным социализмом любого рода дела обстоят именно так, и, конечно, в высшей степени забавным кажется, что эта сторона нравственно отвергает «деспо­тических политиков» старого режима из-за использова­ния ими тех же самых средств, как бы ни был оправдан отказ от их целей.

Что касается освящения средств целью, то здесь эти­ка убеждения вообще, кажется, терпит крушение. Конеч­но, логически у нее есть лишь возможность отвергать всякое поведение, использующее нравственно опасные средства. Правда, в реальном мире мы снова и снова сталкиваемся с примерами, когда исповедующий этику убеждения внезапно превращается в хилиастического пророка, как, например, те, кто, проповедуя в настоя­щий момент «любовь против насилия», в следующее мгновение призывают к насилию — к последнему наси­лию, которое привело бы к уничтожению всякого на­силия, точно так же, как наши военные при каждом наступлении говорили солдатам: это наступление -- по­следнее, оно приведет к победе, и, следовательно, к миру. Исповедующий этику убеждения не выносит эти­ческой иррациональности мира. Он является косми-чески-этическим «рационалистом». Конечно, каждый из

[698]

вас, кто знает Достоевского, помнит сцену с Великим инквизитором, где эта проблема изложена верно. Невоз­можно напялить один колпак на этику убеждения и эти­ку ответственности или этически декретировать, какая цель должна освящать какое средство, если этому прин­ципу вообще делаются какие-то уступки.

Коллега Ф. В. Фёрстер, которого лично я высоко ценю за несомненную чистоту его убеждений, но как политика, конечно, безусловно отвергаю, думает, что в своей книге он обошел эту трудность благодаря простому тезису: из добра может следовать только добро, из зла — лишь зло. В таком случае вся эта проблематика просто не существовала бы. Но все-таки удивительно, что через 2500 лет после «Упанишад» такой тезис все еще смог появиться на свет. Не только весь ход мировой истории, но и любое откровенное исследование обыденного опыта говорит о прямо противоположном. Древней проблемой теодицеи как раз и является вопрос: почему же это сила, изображаемая одновременно как всемогущая и благая, смогла создать такой иррациональный мир незаслу­женного страдания, безнаказанной несправедливости и неисправимой глупости? Либо она не есть одно, либо же она не есть другое; или жизнью правят совершенно иные принципы возмещения и воздаяния, такие, которые можем толковать метафизически, или же такие, которые навсегда будут недоступны нашему толкованию. Проб­лема опыта иррациональности мира и была движущей силой всякого религиозного развития. Индийское учение о карме и персидский дуализм, первородный грех, предо­пределение и Deus absconditus * — все они выросли из этого опыта. И первые христиане весьма точно знали, что миром управляют демоны и что тот, кто связывает­ся с политикой, то есть с властью и насилием как сред­ствами, заключает пакт с дьявольскими силами, и что по отношению к его действованию не то истинно, что из доброго может следовать только доброе, а из злого лишь злое, но зачастую наоборот. Кто не видит этого, тот в политическом отношении действительно ребенок.

Религиозная этика по-разному примирялась с тем фактом, что мы вписаны в различные, подлежащие раз­личным между собой законам жизненные структуры (Lebensordnungen). Эллинский политеизм приносил

[699]

жертвы Афродите и Гере, Дионису и Аполлону, но знал при этом, что нередко боги были в споре между собою. Индуистская жизненная структура каждую из профес­сий делала предметом особого этического закона, дхар-мы, и навсегда разделяла их друг от друга по кастам, устанавливая их жесткую иерархию, вырваться из ко­торой человек не мог с момента своего рождения, разве что возрождаясь в следующей жизни, а тем самым уста­навливала для них разную дистанцию по отношению к высшим благам религиозного спасения. Таким образом ей удалось выстроить дхарму каждой касты, от аскетов и брахманов до мошенников и девок в соответствии с имманентными закономерностями профессии. Сюда под­падают также война и политика. В «Бхагаватгите», в беседе Кришны и Арджуны, вы обнаружите включение войны в совокупность жизненных структур. «Делай не­обходимое» — вот, согласно дхарме касты воинов и ее правилам, должный, существенно необходимый в соот­ветствии с целью войны «труд»: согласно этой вере, он не наносит ущерба религиозному спасению, но служит ему. Индийскому воину, погибающему героической смертью, небеса Индры представлялись с давних пор столь же гарантированными, как и Валгалла германцу. Но нирвану он презирал бы так же, как презирал бы германец христианский рай с его ангельскими хорами. Такая специализация этики сделала возможным для индийской этики ничем не нарушаемое, следующее лишь собственным законам политики и даже усиливающее их обращение с этим царским искусством. Действительно радикальный «макиавеллизм» в популярном смысле этого слова классически представлен в индийской литературе «Артхашастрой» Каутальч (задолго до Рождества Христова, будто бы из эпохи Чандрагупты), по срав­нению с ней «Principe» Макиавелли бесхитростен. В ка­толической этике, которой обыкновенно следует профес­сор Фёрстер, «consilia evangelica» * , как известно, явля­ются особой этикой для тех, кто наделен харизмой свя­той жизни. В ней рядоположены монах, не имеющий дозволения проливать кровь и искать выгоды, и благо­честивый рыцарь и бюргер, которым дозволено — од­ному то, другому это. Градация католической этики и ее включение в структуру учения о спасении менее по-

[700]

следовательны, чем в Индии, хотя и тут они должны были и имели право соответствовать христианским пред­посылкам веры. Первородная испорченность мира гре­хом позволяла относительно легко включить в этику на­силие как средство дисциплинирования против греха и угрожающих душам еретиков. Но ориентированные только на этику убеждения, акосмические требования Нагорной проповеди и покоящееся на этом религиозное естественное право как абсолютное требование сохра­няли свою революционизирующую силу и почти во все эпохи социальных потрясений выходили со своей сти­хийной яростью на передний план. В частности, они вели к созданию радикально-пацифистских сект, одна из которых проделала в Пенсильвании эксперимент по образованию ненасильственного во внешних отношениях государственного устройства — эксперимент трагический, поскольку квакеры, когда разразилась война за неза­висимость, не смогли выступить с оружием в руках за свои идеалы. Напротив, нормальный протестантизм абсо­лютно легитимировал государство, то есть средство насилия, как божественное учреждение, а в особенно­сти—легитимное авторитарно-монархическое государ­ство (Obrigkeitsstaat). Лютер освободил отдельного человека от этической ответственности за войну и пере­ложил ее на авторитеты (Obrigkeit), повиновение ко­торым, кроме как в делах веры, никогда не могло счи­таться грехом. Опять-таки кальвинизму в принципе было известно насилие как средство защиты веры, то есть война за веру, которая в исламе с самого начала явля­лась элементом жизни. Таким образом, проблему поли­тической этики ставит отнюдь не современное, рожден­ное ренессансным культом героев неверие. Все религии бились над этой проблемой с самым различным успехом, и по тому, что было сказано, иначе и быть не могло. Именно специфическое средство легитимного насилия исключительно как таковое в руках человеческих сою­зов и обусловливает особенность всех этических проблем политики.

Кто бы, ради каких бы целей ни блокировался с ука­занным средством — а делает это каждый политик, — тот подвержен и его специфическим следствиям. В осо­бенно сильной мере подвержен им борец за веру, как религиозный, так и революционный. Давайте непредвзято обратимся к примеру современности. Тот, кто хочет си-

[701]

лой установить на земле абсолютную справедливость, тому для этого нужна свита: человеческий «аппарат». Ему он должен обещать необходимое (внутреннее и внешнее) вознаграждение — мзду небесную или зем­ную — иначе «аппарат» не работает. Итак, в условиях современной классовой борьбы внутренним вознагражде­нием является утоление ненависти и жажды мести, прежде всего: Ressentirnenfa и потребности в псевдоэтическом чувстве безусловной правоты, поношении и хуле против­ников. Внешнее вознаграждение —это авантюра, победа, добыча, власть и доходные места. Успех вождя полностью зависит от функционирования подвластного ему чело­веческого аппарата. Поэтому зависит он и от его — а не своих собственных — мотивов, то есть от того, чтобы свите: красной гвардии, провокаторам и шпионам, агита­торам, в которых он нуждается, эти вознаграждения до­ставлялись постоянно. То, чего он фактически достигает в таких условиях, находится поэтому вовсе не в его руках, но предначертано ему теми преимущественно низкими мотивами действия его свиты, которые можно удерживать в узде лишь до тех пор, пока честная вера в его личность и его дело воодушевляет по меньшей мере часть товари­щества (так, чтобы воодушевлялось хотя бы большинство, не бывает, видимо, никогда). Но не только эта вера, даже там, где она субъективно честна, в весьма значительной части случаев является по существу этической «легитима­цией» жажды мести, власти, добычи и выгодных мест — пусть нам тут ничего не наговаривают, ибо ведь и материа­листическое истолкование истории — не фиакр, в который можно садиться по своему произволу, и перед носителями революции оно не останавливается! — но прежде всего: традиционалистская повседневность наступает после эмоциональной революции, герой веры и прежде всего сама вера исчезают или становятся — что еще эффек­тивнее — составной частью конвенциональной фразы по­литических обывателей и технических исполнителей. Именно в ситуации борьбы за веру это развитие проис­ходит особенно быстро, ибо им, как правило, руководят или вдохновляют его подлинные вожди — пророки ре­волюции. Потому что и здесь, как и во всяком аппара­те вождя, одним из условий успеха является опусто­шение и опредмечиванне, духовная пролетаризация в интересах «дисциплины». Поэтому достигшая господ­ства свита борца за веру особенно легко вырождается

[702]

обычно в совершенно заурядный слой обладателей теп­лых мест.

Кто хочет заниматься политикой вообще и сделать ее своей единственной профессией, должен осознавать данные этические парадоксы и свою ответственность за то что под их влиянием получится из него самого. Он, я повторяю, спутывается с дьявольскими силами, ко­торые подкарауливают его при каждом действии наси­лия. Великие виртуозы акосмической любви к человеку и доброты, происходят ли они из Назарета, из Ассизи или из индийских королевских замков, не «работали» с политическим средством—насилием; их царство было «не от мира сего», и все-таки они действовали и дейст­вовали в этом мире, и фигуры Платона Каратаева и святых Достоевского все еще являются самыми адекват­ными конструкциями по их образу и подобию. Кто ищет спасения своей души и других душ, тот ищет его не на пути политики, которая имеет совершенно иные за­дачи — такие, которые можно разрешить только при помощи насилия. Гений или демон политики живет во внутреннем напряжении с богом любви, в том числе и христианским Богом в его церковном проявлении, — напряжении, которое в любой момент может разразить­ся непримиримым конфликтом. Люди знали это уже во времена господства церкви. Вновь и вновь налагался на Флоренцию интердикт — а тогда для людей и спасения их душ это было властью куда более грубой, чем (говоря словами Фихте) «холодное одобрение» кантианского этического суждения, — но граждане сражались против государства церкви. И в связи с такими ситуациями Макиавелли в одном замечательном месте, если не оши­баюсь, «Истории Флоренции», заставляет одного из своих героев воздать хвалу тем гражданам, для кото­рых величие отчего города важнее, чем спасение души.

Если вы вместо отчего города или «отчего края» (Vaterland), что как раз сейчас не для каждого может быть однозначной ценностью, станете говорить о «бу­дущем социализма» или даже «международном умиро­творении», то вы подошли к проблеме в ее нынешнем состоянии. Ибо все это, достигнутое политическим дей-ствованием, которое использует насильственные сред­ства и работает в русле этики ответственности, угро­жает «спасению души». Но если в борьбе за веру к политическому действованию будут стремиться при по-

[703]

мощи чистой этики убеждения, тогда ему может быть нанесен ущерб и оно окажется дискредитированным на много поколений вперед, так как здесь нет ответствен­ности за последствия. Ибо тогда действующий не осо­знает тех дьявольских сил, которые вступили в игру. Они неумолимы и создают для его действования, а также для его собственной внутренней жизни такие следствия, перед которыми он оказывается совершенно беспомощ­ным, если он их не видит. «Ведь черт-то стар», И не годы, не возраст имеются тут в виду: «так станьте стары, чтоб его понять». Никогда и я не смирялся с тем, чтобы в дискуссии меня побеждали датой в свидетельстве о рождении; но тот простой факт, что кому-то 20 лет, а мне за 50, в конечном счете не может побудить меня и это считать достижением, перед которым я в почтении онемею. Дело не в возрасте, но, конечно, в вышколен­ной решительности взгляда на реальности жизни и в способности вынести их и внутренне оставаться на долж­ной высоте.

В самом деле: политика делается, правда, головой, но, само собой разумеется, не только головой. Тут совер­шенно правы исповедующие этику убеждения. Но должно ли действовать как исповедующий этику убеждения или как исповедующий этику ответственности, и когда так, а когда по-другому, — этого никому нельзя предписать. Можно сказать лишь одно: если ныне, в эпоху некоей, как вы думаете, не «стерильной» возбужденности — но возбужденность-то все-таки чувство вообще не всегда подлинное, — внезапно наблюдается массовый рост поли­тиков убеждения с лозунгом: «Мир глуп и подл, но не я; ответственность за последствия касается не меня, но других, которым я служу и чью глупость или под­лость я выкорчую», то скажу открыто, что я сначала спрошу о мере внутренней полновесности, стоящей за данной этикой убеждения; у меня создалось впечатле­ние, что в девяти случаях из десяти я имею дело с вер­топрахами, которые не чувствуют реально, что они на себя берут, но опьяняют себя романтическими ощуще­ниями. В человеческом смысле меня это не очень инте­ресует и не вызывает никакого потрясения. В то время как безмерным потря.сением является, когда зрелый че­ловек — все равно, стар он или юн годами, -— который реально и всей душой ощущает свою ответственность за последствия и действует сообразно этике ответствен-

[704]

ности, в какой-то момент говорит: «Я не могу иначе, на том стою». Это нечто человечески подлинное и трога­тельное. Ибо такое именно состояние, для каждого из нас, кто, конечно, внутренне не умер, должно когда-то иметь возможность наступить. И постольку этика убеж­дения и этика ответственности не суть абсолютные про­тивоположности, но взаимодополнения, которые лишь совместно составляют подлинного человека, того, кто может иметь «призвание к политике».

А теперь, уважаемые слушатели, давайте поговорим об этом моменте еще раз через десять лет. Если тогда, как мне по целому ряду причин приходится опасаться, уже немало лет будет господствовать эпоха наступив­шей реакции, и из того, чего желают и на что надеются, конечно, многие из вас и, должен откровенно признаться, я тоже, сбудется немногое (может быть, и не совсем уж ничто не сбудется, но как минимум, по видимости, немногое — что весьма вероятно; меня это не сломит, но, конечно, знать об этом.—душевное бремя),—вот тогда я бы посмотрел, что в глубинном смысле слова «стало» из тех вас, кто чувствует себя теперь подлин­ным «политиком убеждения» и охвачен тем угаром, кото­рый символизирует эта революция. Было бы прекрасно, если бы дела обстояли так, чтобы к ним подходили слова 102-го сонета Шекспира:

Тебя встречал я песней, как приветом,

Когда любовь нова была для нас.

Так соловей гремит в полночный час

Весной, но флейту забывает летом.

(Перевод С. Я. Маршака)

Но дело обстоит не так. Не цветение лета предстоит нам, но сначала полярная ночь ледяной мглы и суро­вости, какая бы по внешней видимости группа ни побе­дила. Ибо там, где ничего нет, там право свое утерял не только кайзер, но и пролетарий. Когда понемногу начнет отступать эта ночь, кто еще будет жив тогда из тех, чья весна, по видимости, расцвела сейчас так пышно? И что тогда внутренне «станет» изо всех вас? Озлобление или обывательщина, просто тупое смирение с миром и профессией, или третий, и не самый редкий вариант: мистическое бегство от мира у тех, кто имеет для этого дар, или — часто и скверно — вымучивает из

[705]

себя мистицизм как моду? В любом из этих случаев я сделаю вывод: они не поднялись до уровня своих собственных поступков, не поднялись и до уровня мира, каким он в действительности есть, и его повседневности; призвания к профессии «политика», которое, как они ду­мали, они в себе имеют, объективно и фактически в глу-биннейшем смысле у них не было. Лучше бы они просто практиковали братство в межчеловеческом общении, а в остальном сугубо по-деловому обратились бы к своему повседневному труду.

Политика есть мощное медленное бурение твердых пластов, проводимое одновременно со страстью и холод­ным глазомером. Мысль, в общем-то, правильная, и весь исторический опыт подтверждает, что возможного нель­зя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не тянулись к невозможному. Но тот, кто на это способен, должен быть вождем, мало того, он еще должен быть — в самом простом смысле слова — героем. И даже те, кто не суть ни то, ни другое, должны вооружиться той твер­достью духа, которую не сломит и крушение всех на­дежд; уже теперь они должны вооружиться ею, ибо ина­че они не сумеют осуществить даже то, что возможно ныне. Лишь тот, кто уверен, что он не дрогнет, если, с его точки зрения, мир окажется слишком глуп или слиш­ком подл для того, что он хочет ему предложить; лишь тот, кто вопреки всему способен сказать «и все-таки!»,— лишь тот имеет «профессиональное призвание» к поли­тике.

 

* Подробнее о понятии "Beruf" см. примечание на с. 715 н.чст. изд. — Прим. ред.

* Распределение государственных должностей среди сторонников победившей партии (англ.).—Прим. перед.

* Самоуправления (англ.).—Прим. перев.

* Современное применение (лат.).—Прим. перев.

* Дворянство мантии (франц.).—Прим. перев.

* Устав гвельфской партии (итал.).—Прим. перев.

* Агент по выборам (англ.). — Прим. перев.

* Новому человеку, выскочке (лаг.).— Прим. перев.

* Парламентский организатор партии {англ.).—Прим. перев.

* Закрытого совещания (англ.).—Прим. перев.

* Мировой судья (Justice of Peace) {англ.).—Прим. перев.

** Член парламента (Member of Parliament) (англ.).—Прим. перев.

* Национальных съездах (англ.).—Прим. перев.

* Назначении кандидатов {англ.).—Прим. перев.

* Реформа государственной гражданской службы (англ.).—Прим. перев.

* Искренностью (лат.).— Прим. перев.

* Сокрытый Бог (лат.).—Прим. перев.

* Евангельские советы (лат.).—Прим. перев.

Ваша оценка: Нет Средняя: 4.8 (6 голосов)

Комментарии

Отправить комментарий

  • Доступные HTML теги: <a> <em> <i> <strong> <b> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <h2> <h3> <h4> <h5> <h6> <img>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.

Подробнее о форматировании

Обновить Type the characters you see in this picture. Type the characters you see in the picture; if you can't read them, submit the form and a new image will be generated. Not case sensitive.  Switch to audio verification.
:)