Бутенко И.А. Какого обращения заслуживают социологические данные?

В статье с привлечением примеров из публикаций ведущих социологических изданий и служб рассматриваются случаи ненамеренных фальсификации данных, спекуляции на их тему и манипуляции с ними. Рассматриваются психологические основания для того, почему данные приносятся в жертву теории. Они усматриваются в двойственности позиции социолога, в неразграничении обыденных и научных знаний исследователя, его увлеченности изучаемой проблемой. Показана роль методологической рефлексии для более адекватного обращения с данными.

Данные на полу не валяются. Данные берутся с потолка

Проблему, которую я собираюсь здесь затронуть, обычно деликатно именуют «некорректными обращением с данными» . В последние годы вследствие информатизации, большей доступности разнообразных данных, лавинообразного потока эмпирических исследований она обрела особую актуальность. Ее обсуждают ученые и практики – политики, юристы, психологи и психиатры [1], причем вовсе не только в связи с явными подделками, упомянутыми в эпиграфе.

Степень изученности. Среди социологов все чаще речь в этой связи заходит об обращении с данными в контексте человеческих взаимодействий, непосредственных и опосредованных. Еще в 1965 г. П. Сорокин, делая доклад в качестве президента социологической ассоциации США, обратил внимание на опасность предвзятого привлечения фактов и частных теорий, способствующего «псевдонаучному невежеству», а также на то, что в таком случае любая из наук остается полунаукой, давая полуправду и просто заблуждения[2]. В 70-е годы социологи феноменологической ориентации обращали специальное внимание на двойственность позиции социального исследователя, который является, с одной стороны, ученым, призванным дать объективный социальный анализ, а с другой – живым человеком со всеми его пристрастиями и предубеждениями. Эта двойственность означает, что на всех этапах исследования, от замысла до выводов, социологу ничто человеческое не чуждо, что любой исследователь пристрастен, независимо от того, идет ли речь о теоретических или эмпирических исследованиях [3]. Отмечается, что сама природа социальных явлений заключается в их «хронической многозначности», которая и дает основания для множественности трактовок [4]; что избранный тем или иным исследователем подход неизбежно ограничивает применение универсальных положений и примиряет формально противоречивые выводы [5]; что именно человеческие привычки, симпатии, вкусы позволяют привлекать подходящие примеры для иллюстрации тех или иных теорий, пристрастно выбирать методы и средства анализа [6]. Иными словами, обращение с данными как одна из составляющих познавательной деятельности постоянно и неизбежно отражает предвзятость исследователя, которую увлеченные исследователи осознают меньше всего.

Не претендуя здесь ни на полное описание форм этой предвзятости, ни на исчерпывающее объяснение ее причин, обращусь непосредственно лишь к тому, как можно конкретизировать понятие «некорректное обращение с данными», разводя фальсификацию, спекуляцию и манипуляцию. Полагаю, это позволит вводить имеющиеся данные в научный оборот более корректно. В мои задачи не входит выявление степени распространенности обсуждаемых способов, поэтому в качестве иллюстративного материала будут публикации нескольких, буквально первых попавшихся, научных изданий, бумажных и электронных.

Фальсификация. Специальное внимание ей уделял еще К.Поппер, говоря о взаимоотношении теории и фактов и противопоставляя фальсификацию, понимаемую как возможность опровержения теории, верификации; позже его идеи также признаются актуальными, несмотря на их неопозитивистский характер [7]. Однако для уточнения психологических оснований фальсификации применить их не представляется возможным. Названное понятие в интересующем нас отношении изучено недостаточно, вследствие чего для его операционализации приходится обращаться к словарю иностранных слов, где фальсификация означает: 1) подмену чего-либо подлинного ложным, мнимым, 2) изменение качества предмета в сторону ухудшения при сохранении прежнего внешнего вида, 3) подделку, выдаваемую за настоящую вещь [8].

Не дифференцируя здесь этих трех нюансов, суммирую: фальсификация – это ложь, обман, имитация научной обоснованности и респектабельности. В этом же ряду, вероятно, ожидают своей конкретизации такие понятия, уже встречающиеся в публикациях, посвященных научному познанию, как двойники, дублеры, симуляция, клевета, дезинформация...

В психологическом плане обман рассматривается обычно как одна из форм защиты и реализации собственных интересов обманывающего [9]. А поскольку не все интересы человек в состоянии до конца осознать, защита их происходит также не всегда осознанно. Случаи явного, умышленного обмана со стороны социолога – предмет обсуждения в рамках этики науки и потому здесь рассматриваться не будут. Гораздо больший интерес представляют случаи неосознанной фальсификации (насколько о ней можно судить, имея дело лишь с ее вербализацией). Рассмотрим их кратко.

1) В выводах – лесть, клевета; выводы не отражают данных: искажаются цифры, переписываются результаты – скажем, завышается показатель популярности, доли приверженцев, количество готовых голосовать «за» и т.п.

2) Имитация выводов за счет повтора описания результатов. Выводом, как известно, считается рассуждение, в ходе которого из исходных суждений получается новое. Применительно к эмпирическому исследованию можно полагать, что обобщение, касающееся абстрактного понятия (например, взаимоотношений граждан и власти) делается на основании описания эмпирически наблюдаемых признаков (скажем, доли согласных с утверждением), рассматриваемых в плане степени взаимности, равноправия и т.п.). Но подобных разных по степени конкретности/абстрактности суждений или новизны по отношению к предыдущим фразам не удается обнаружить в следующих, например, выводах: «Продолжая изучение взаимоотношений граждан и власти, мы также задали вопрос, насколько, по мнению россиян, власть сейчас закрыта от общества. Полностью согласны ..., скорее согласны ... Эти данные позволяют говорить о том, что в глазах россиян одним из компонентов имиджа (!) нынешней власти является ее значительная закрытость от общества» [10].

3) Подмена обоснования декларацией, обилие постулатов в описаниях и выводах. Не утруждая себя доказательствами, увлеченный исследователь, назвав примененную им методику – апробированной, полученные результаты – достоверными, выводы – достоверными видимо, полагает, что он свой научный долг обоснования применяемых ходов мысли и выполнил: «...вывод... имеет методологическое значение и упоминался в начале статьи: подтверждена вновь реальная возможность использования данных периодических массовых опросов для изучения фундаментальных изменений в общественных институтах и структурах, в том числе и структуре человека как социальной личности» [11].

4) Созданию иллюзии обоснованности весьма способствует использование модальных слов – слов, обозначающих возможность, вероятность, долженствование: «Несомненно в этой ситуации то, что негативное восприятие выборов россиянами наносит ущерб и политическому имиджу России в целом, и восприятию демократии в частности» [10].

5) Подмена понятий. Если говорить об относительных частностях, то она заметна при изучении данных о выборке – заявлены, например, горожане Саратова, а опрашиваются лица, страдающие соматическими расстройствами и находящиеся в больнице, а также саратовские студенты-медики [12]. Если вести речь об описании результатов, то, скажем, в одной социологической службе на основании изменения числа согласных с утверждением «все оставить, как до 1985 г.», то есть степени распространенности мнения выносится решение о степени его прочности: «Представление о значительности ... перемен с годами явно крепнет» [11, c. 7]. В другой службе, не менее известной, выражение согласия выдается за степень уверенности (и одновременно кое-что еще): «Кроме того, россиян в значительной мере беспокоит (!) проблема внешних долгов государства. Полностью уверены (!) в том, что Россия не в состоянии рассчитаться с внешними долгами... Скорее придерживаются такого мнения ... Не согласны (!) с тем, что у России нет ресурсов для выплаты долгов...» [10].

6) Подмена предмета анализа мнением о нем, высказанным респондентами – фактически это частный случай предыдущего, но его стоит рассмотреть специально ввиду обилия опросов: «Часто и очень часто выпивают в свободное время 3,9% россиян, путешествуют – 2,6%, проводят время в театрах – 0,8%, занимаются Интернетом 0,4% опрошенных» . Возможно ли, что путешествуют россияне лишь в 1,5 раза реже, чем выпивают? Да и не в одном правдоподобии дело. Дело, очевидно, в пристрастном отборе показателей, и об этом в конце данной статьи мы еще поговорим.

7) В научный оборот вводятся данные, сфальсифицированные другими лицами, симулирующими выполнение исследовательского задания. Опытные интервьюеры, часто работающие в Москве на вполне уважаемые службы, не раз рассказывали мне о собственной практике и практике коллег, когда им приходилось либо фальсифицировать все данные, сочиняя ответы, либо фальсифицировать выборку, опрашивая кого им удобнее, либо фальсифицировать ответы, записывая их при одновременном «редактировании», причем каждый на свой лад.

Спекуляция. Спекуляция, в каком бы значении мы ее ни взяли – в обыденном (1– скупка и перепродажа товаров по повышенным ценам, 2 – расчет, умысел, направленный на использование чего-либо в корыстных целях) или в научном (философское умозрительное построение), – более привычное для социологов понятие. В данном случае она операционализируется как вывод без обращения к опыту. Спекулировать можно фальсифицированными данными, описаниями и выводами, а можно и нефальсифицированными.
В самом общем виде спекуляция выражается в приписывании данным того, чего в них нет, усматривании в них чего-то им не присущего, придании им не свойственного им значения (можно сказать, той самой дополнительной стоимости, за которую в советское время уголовно преследовали). Ассоциативный ряд к спекуляции – домыслы, догадки, предположения. Иногда такие догадки выстраиваются одна за другой в длинные цепочки, как в сказке об Умной Эльзе.
Выход за рамки измеренных значений в принципе неизбежен, если речь идет о косвенных признаках, о латентных переменных, что, по идее, обосновывается в программе в связи с показателями. Но нередко и независимо от программы у нас появляется чудная возможность заметить спекуляцию.

1) Даются голословные, бездоказательные пояснения, комментарии к данным, которые и берутся-то, похоже, с потолка. Предположения о причинах, мотивах, порывах с легкостью необычайной выдаются за эти самые причины и мотивы: «В переходное время ... значительно чаще указывается необходимость «вертеться» (что, скорее всего, означает понижающий вариант социальной адаптации)» [11, c. 8]. Не из исследований, а с потолка лишь известно, что вертеться «вынуждены» обедневшие и только они. И оттуда же – объяснение, в ходе которого Наполеон, попавший в список десяти самых выдающихся людей всех времен народов, трактуется как «пара» Кутузову (который в первой десятке не упомянут) и потому как символ державного величия [11, c. 20]. На весьма частных данных выстраиваются Монбланы и Эвересты догадок, обряженных в строгую форму научных истин: «Большое количество затруднившихся с ответом на этот вопрос (согласны ли с тем, что наблюдается ... переход от демократических принципов управления к авторитарным – И.Б.) показывает не только ситуацию политической апатии, характерной сегодня для массового сознания, но и реальное (?) непонимание происходящих процессов» [10].

2) Обоснование взято из отсутствующих данных. Возможно, данные, позволяющие сделать промежуточный вывод, основаны на каких-то предшествующих исследованиях, но ссылки на них не приводятся. Закономерен вопрос: а был ли мальчик-то? Здесь проявляется определенное лукавство, о чем, кстати, говорит цитируемый ниже автор, хотя и совсем по другому поводу: «Несложный анализ (динамики ответов о том, что дает государство и что можно от него требовать) показывает, что за этими сдвигами стоит не столько внедрение (?) в сознание демократических принципов, сколько недовольство нынешними возможностями государства. Представление о том, что граждане «ничем не обязаны государству», реально служит оправданием широко распространенного лукавства по отношению к государственным институтам – выражающегося в неисполнении законов, уклонении от налогов и т.д. – при распространенном убеждении в том, что само государство еще в большей мере лукавит со своими гражданами» [11, c. 8]. Такая догадка – возможно, гениальная, а может быть, и нет – еще подлежит проверке, но выдается за безусловную истину. То же можно сказать и о случае, когда, скажем, скептические оценки населением демократичности выборов дают основание (на мой взгляд, весьма сомнительное) впоследствии безапелляционно заключать: «...это связано с тем, что на протяжении последних лет избирательные кампании происходили с применением большого количества "грязных" технологий, а также с привлечением мощного административного ресурса, что неизбежно ставило под сомнение как процедуру проведения, так и сами результаты выборов» [10].

3) Выводы о Фоме касаются Ерёмы и Кузьмы. Например, данные о степени согласия (количественный показатель) приводят к выводу о зависимости (показатель качественный): «Вполне реальное и важное значение имеет демонстрируемая подавляющим большинством опрошенных зависимость от символов (?) государственного величия. Лишь 14% считают, что Россия сегодня остается «великой державой», но 78% уверены (!), что страна должна быть ею» [11, c. 8]. В этой связи встает вопрос: по каким понятиям живут в науке авторы этих, можно сказать, интертрепаций? Что здесь символ, а что статус, акт, институт? Кстати, спекуляцию, в том числе и с теми же «символами», встречаем и в таком творчестве: «Интересно в этой связи и отношение россиян к выборам - одному из главных символов (!) государственной демократии... вывод... более половины россиян ...не уверены в том, что смена власти в России происходит в результате свободных и честных выборов - под сомнение ставится один из важнейших демократических институтов» [10]. Данные о степени уверенности превращаются сначала в вывод об имидже, а потом и вовсе о ценностях зарубежных инвесторов: «Тот факт, что 75,9% россиян в большей или меньшей степени уверены в коррумпированности власти на всех уровнях, также позволяет говорить о серьезной имиджевой проблеме. ... А именно эта имиджевая составляющая зачастую играет большое значение не только для граждан России, но и для зарубежных инвесторов, предпринимателей» [10].

4) Частным случаем предыдущего оказывается вывод об особенном без упоминания общего: о женщинах без сравнения с мужчинами, о молодежи без сравнения с другими возрастными группами, о России вне других обществ и т.п. : «Три волны исследования – 1989, 1994 и 1999 – выявили существенные особенности динамики общества и общественного мнения в сложных условиях общественных переломов и кризисов переходной эпохи» 11, c. 15]. Особенности по сравнению с СНГ? С Европой и Азией? С 1913 г.?

5) Необоснованные обобщения. На основании части, одного аспекта (скажем, согласия с суждением о демократичности государства) судить о целом (политической ориентации) - значит применять индуктивный метод. Этот метод традиционен для научного анализа и заключается в том, что посылка лишь частично подтверждает суждение, делает его правдоподобным или вероятным. Но он вовсе не позволяет претендовать на исчерпывающую обоснованность. Между тем такого рода претензии, опирающиеся на изучение одного-единственного (и вопрос еще, насколько существенного) аспекта – не редкость: «... Полностью не согласны с тем, что Россия является демократическим государством, 12,6% участников опроса, а скорее не согласны - 24,8%. Затруднились с ответом 34,8% граждан. Эти данные свидетельствуют о том, что среди россиян нет четкого представления о нынешней политической ориентации государства» [10].

6) Описания носят оценочный характер. Оценки, как известно, всегда относительны. Для кого и чего «много» или «мало», в каком смысле «хорошо» и «плохо»? Ведь давно известно: иногда то, что русскому в радость, для немца – смерть. И даже указания на то, что нечто «плохо» или «хорошо» для слоя, института, явления, нуждается в значительном уточнении: в каком смысле? Но этого мы не найдем в следующем, например. выводе: «Только чуть более четверти россиян склонны в той или иной степени считать Россию демократическим государством. Это связано с тем, что в нашей стране серьезно подорван имидж (!) демократии в целом, которая связывается многими гражданами с неудачными реформами и потерей уверенности в завтрашнем дне. Тем не менее, для государства, которое заявляет о постепенном движении по пути демократии, строительстве гражданского общества, такие показатели достаточно (!?) негативны: общество либо не осведомлено в том, каким именно государством в данный момент (!) является Россия, либо в значительной части не считает нынешнее устройство демократическим. Это явно слабое место (!) существующего в сознании наших сограждан имиджа России» 10].

Манипуляция. Какое бы из значений этого слова мы ни использовали (1 - движение рук, 2 - демонстрация фокуса, основанного преимущество на ловкости рук, умении отвлечь внимание зрителей от того, что должно быть скрыто, 3 - мошенническая проделка), все они подходят для обозначения намеренного использования данных в каких-то специальных целях, отличных от поиска истины, а именно - подгонки под необходимый, априорно известный вывод – концепцию, теорию, идеологию. В этом же ассоциативном ряду оказываются такие слова, как хитрость, лукавство, трюкачество, афера, лесть, лицемерие, изворотливость, шулерство, плутовство, натяжка, передергивание... Читатель легко сможет его продолжить. Полагаю, что спекуляция является одним из видов манипуляции данными.
Манипулировать данными можно практически на всех этапах исследования.

1) При выборке обращаться к заведомо неподходящим единицам – например, использование методики «снежного кома» для опроса пенсионеров относительно их здоровья [13, c. 90].

2) При сборе данных задавать многозначные, тенденциозные вопросы, предлагать несбалансированные ответы («Мнения представителей элитных групп о том, должна ли Россия, учитывая современную экономическую и политическую ситуацию, оказывать помощь другим странам, разделились. 51,4% респондентов считают, что Россия должна прекратить на время оказание помощи другим странам. Однако 46,2% опрошенных полагают, что это неправильная позиция»[10]; «Что бы вы предпочли..? – Небольшой заработок, но больше свободного времени, более легкую работу; Небольшой, но твердый заработок и уверенность в завтрашнем дне; Много работать и хорошо получать, пусть даже без особых гарантий на будущее; Иметь собственное дело, вести его на своей страх и риск» [10]); проинструктировать интервьюеров с целью подсказать ответ, выражать одобрение/неодобрение ответам и т.п.

3) При обработке данных пристрастно отбраковать часть полевых документов, тенденциозно составить кодификатор (Десять самых выдающихся людей всех времен и народов понимается как десять самых «хороших», в связи с чем появление в списке Гитлера вызывает специальные комментарии [11]); избирательно кодировать ответы и не все вводить для счета.

4) В описании данных умалчивать о выборке; использовать узко специальные термины («семантическая валентность» [11]) и квазитермины («достаточная амбивалентность», «динамические сравнения» [11]); передергивать, когда данные, полученные, скажем, о Екатеринбурге, экстраполируются на всех российских студентов [14]; подменять количественные оценки качественными, шулерски раздувая значения («Не мыслят себе счастья, если где-то идут войны, 12% россиян [15]); разводить и жонглировать различиями между «совсем не согласными» и «в основном не согласными»; лицемерно замалчивать наличие цифр и вместо них приводить ряд красноречивых цитат; пристрастно отбирать только те цифры, которые подтверждают гипотезу; тенденциозно подбирать слова (сепаратист/борец за национальную независимость, разведчик/шпион, конформизм/приспособленчество и т.п.); лукаво ссылаться на некие абстрактные усредненные показатели из неясных источников: «доля людей старше 60-ти лет – 12,5% от общего числа россиян (мировой стандарт – 7%)» [13] и т.п.

5) При представлении данных социолог может сплутовать с графиками и гистограммами, проводя сравнения на основании разных баз для расчетов (годы одновременно с месяцами; опрошенных – с ответившими [16]; считая то проценты, то абсолютные значения и т.п.); умолчать о важных социальных событиях и фактах, оказавших влияние на количественные данные (например, в анализе динамики ответов за 1989-1999 г на вопрос об отношении к людям, официально зарабатывающим миллионы, – о том, что в 1997 гг. многие рядовые работники были миллионерами [11]).

Эти и многие другие маленькие хитрости позволяют социологу весьма вольно обращаться с данными и вроде бы не лгать. Но, полагаю, прав Ларошфуко, который утверждал, что не так благотворна истина, как зловредна ее видимость.

Таким образом, если в случае спекуляций мы имеем дело с преувеличением значения данных, то здесь, напротив, перед нами их неполнота, частичность (впрочем, хорошо уживающаяся с преувеличением, что и дало мне основания считать первое частным случаем второго).

Психологические основания для некорректного обращения с данными. Как уже отмечалось, проблема некорректного обращения с данными возникает во многом вследствие того, что социолог – человек, имеющий свои пристрастия, привычки, склонности. Становясь ученым, человек не перестает быть носителем обыденного сознания; научное знание в сознании надстраивается над обыденным, охватывая лишь некоторую часть представлений человека. Это означает, что в сознании каждого исследователя обыденное и научное сосуществуют, и степень их взаимодействия обычно не является предметом специальных размышлений.

Увлекшись проблемой, социолог создает некоторую описывающую или объясняющую ее теорию. В этой теории элементы обыденного знания заменяются научными лишь в той мере и тогда, когда они оказываются осмысленными в соответствии с критериями научного познания. Увлеченность же оказывается здесь существенной помехой, поскольку затрудняет этот процесс рефлексии. Создатель теории, априорно убежденный в ее истинности, начинает заниматься не столько строгой проверкой, сколько страстным доказательством связанных с этой теорией гипотез.

И дело здесь не в научной недобросовестности, а именно в увлеченности. Погрузившись в изучение какой-то проблемы, избрав тот или иной способ исследования, социолог начинает как бы «жить» в специальной, им самим созданной системе координат, начинает судить обо всем происходящем (изучаемом) с особой «колокольни», рассматривать интересующие его аспекты бытия и мышления сквозь созданную им самим призму. Как следствие, из бесконечного многообразия поступающих сведений социолог, как и любой другой человек, совершает пристрастный отбор, предпочитая наиболее совпадающее с априорными представлениями, привычное, удобное, простое, и делает это неосознанно. Тем самым увлеченный исследователь в процессе исследовательской деятельности легко впадает в самообман.

Такой самообман возможен на стадии и восприятия данных, и их осмысления. Этот самообман является формой психологической защиты, позволяющей человеку сохранять целостность представлений о себе и мире, в том числе и о своей теории. Именно это стремление к целостности при конфликте между теорией и данными позволяет увлеченному социологу приносить в жертву именно данные: они в глазах такого исследователя выступают как нечто внешнее, вспомогательное, инструментальное.

Психологи выявили ряд закономерностей восприятия и осмысления информации и сформулировали связанные с этим защитные механизмы, вследствие работы которых подобное жертвоприношение для социолога оказывается не просто в принципе возможным, но и фактически совсем не затруднительным. В целях научного анализа разведем восприятие и осмысление информации, рассмотрев сначала общие механизмы защиты, а затем наиболее распространенные ходы мысли, позволяющие делать умозаключения.

Итак, что касается восприятия информации, то защита целостности представлений выступает в разных видах, среди которых наиболее подробно описаны отрицание, вытеснение, рационализация и проекция.
Отрицание – невосприимчивость к тому, что тревожит. Социолог «в упор не видит» одни данные, равно как и обстоятельства получения других, если все это противоречит теории. Им неосознанно отрицается, выносится за скобки прежде всего активность сознания других людей: коллег, способных усомниться в теории, желающих знать о показателях, методике сбора данных, об основаниях для суждений ее создателя; интервьюеров, получивших заведомо непосильное задание, не имеющих внятных инструкций относительно выборки, установления контакта, процедуры опроса, формы регистрации ответов и вынужденных изощряться ради выполнения задания каждый на свой лад; респондентов, которые часто чувствуют одно, думают другое, говорят третье, ответы которых не свободны от ошибок памяти, влияния ситуации опроса и т.п.

Вытеснение (или подавление) – выключение из сознания неприемлемого мотива, неприятной информации (маленькие дети в таких случаях зажмуриваются). Социолог без колебаний выносит за скобки, исключает из поля своего внимания то, что мешает сохранять прежнее представление о теории. Отсюда – замалчивание различных составляющих исследования – выборки, если исследователь не уверен в ее обоснованности; методик, если они с трудом могут быть признаны адекватными; «неподходящих» цифр; выводов, противоречащих ожидавшимся...

Рационализация – объяснение псевдоразумными доводами. Обыденное сознание, не располагающее ни средствами, ни временем для научного поиска причин, довольствуется правдоподобными объяснениями. По этому же пути идет и увлеченный своей теорией социолог, занимаясь спекуляциями и подменяя правдоподобием, пустыми декларациями, многочисленными повторами описаний, голословными заявлениями обоснованные выводы.

Проекция – приписывание собственных подсознательных желаний (а также интересов, целей) другим. Увлеченный социолог многие составляющие своей теории и звенья в ее построении считает безусловно правильными, само собой разумеющимися, общезначимыми. Отсюда – тенденциозные формулировки, неполные закрытия вопросов, отсутствие обоснований показателей, отсюда – обилие модальных слов и оценочных суждений в научном тексте, использование лишь автору понятных терминов...

Сказанное о защитных механизмах касается в первую очередь восприятия информации, хотя они действуют постоянно в процессе взаимодействия с ней. Наряду с этим увлеченный социолог легко впадает в самообман и вследствие того, что не разграничивает последовательно обыденные и научные способы умозаключения.

Психология познания выявила ряд типичных «ходов мысли», используемых в повседневной жизни любым и каждым для того, чтобы проникать от видимости к сущности, от наблюдаемого явления к его причинам. Несколько слов и о них.
Известно, что обыденное сознание весьма уважительно относится к конкретным примерам и охотнее (по сравнению с дедуктивными выводами) обобщает частности, хотя и не располагает для этого научной квалификацией. В психологии подобный ход мысли называется поспешным обобщением ("Все говорят – плохой фильм." – "А кто именно так говорит?" – "Ну, мой сосед"). Такой данью обыденному сознанию и оказываются многообразные спекуляции на темы социологических данных – об особенностях без общего; о Фоме, потому что Ерема таков, не говоря уже о не имеющих под собой почвы экстраполяциях результатов, полученных от нерепрезентативных совокупностей единиц исследования.

Ошибка иллюзорных корреляций заключается в том, что для обоснования нормальности своих поступков люди привлекают некоторую выборку. Понятно, что применительно к социологии здесь прежде всего на ум приходят различные манипуляции с нею же. Кроме того, в этом ряду оказываются, видимо, и различные выводы (а фактически постулаты) о наличии связи каких-то явлений, отношений, если они выглядят правдоподобно, хотя и не проверены статистически...

Ошибкой ложного согласия называется склонность обыденного сознания считать собственные взгляды, привычки, способы рассуждения присущими всем людям (то есть здесь действует уже упоминавшийся механизм проекции), когда свой взгляд и свои отношения некритично приписываются другим, а противоположные взгляды трактуются как отклонение. Отсюда – использование закрытых вопросов, неполнота вариантов ответов, отсутствие вопросов-фильтров и т.п.(понятно, что вовсе не обязательно все названные приемы приводят только к ошибкам).

Тенденция к выражению согласия выражается не только в заказных исследованиях с одиозной для ученых погоней за сиюминутной выгодой от создания иллюзии благополучия заказчика. Она проявляется в различных манипуляциях как следствии искреннего желания помочь, порадовать единомышленника, товарища по партии и т.п. В академических исследованиях место любимого заказчика занимает любимая идея, концепция, в подтверждение которой и производятся разнообразные подтасовки.

Асимметрия приписывания причин успеха и неудачи заключается в том, что наблюдатель чаще приписывает успех обстоятельствам, а участник – себе, в то время как неуспех наблюдатель считает обусловленным участником, а участник – обстоятельствами. В научных рассуждениях, соответственно, подобная асимметрия обуславливается тем, что именно данный социолог считает успехом, социальным прогрессом, позитивными результатами реформ, а что антинародной политикой или геноцидом нации...

В обыденном сознании издавна слову придавалось магическое значение. Фольклористы подробно описывают так называемую имитативную магию величальных песен, колядок и др.: если кого-то назвать здоровым, богатым, хлебосольным, то он таким и станет. Отголоски этой наивной веры заметны и в плодах интеллектуальных усилий увлеченных исследователей, позволяющие им постулировать, а не доказывать истинность своих промежуточных и итоговых выводов.

Таким образом, причины самообмана при восприятии и осмыслении данных многообразны и разноплановы и коренятся в самой психологии человека-исследователя. В результате в публикациях осуществляется не столько презентация результатов исследования, сколько самопрезентация личности исследователя, его или ее априорных представлений. Иными словами, некорректное обращение с данными – это не просто какие-то эзотерические игры на интеллектуальной обочине социологических магистралей. В результате этих игр создается иллюзия научного знания, но не оно само.

Не только «они» – респонденты, наблюдаемые, информанты, представители слоев и групп, население, – но и «мы» – социологи, ученые – подвержены этим ошибкам. И привилегия наша как ученых, вероятно, не в решении за «них», не в априорных выводах, не связанных с тем, как «они» себя ведут, что говорят и чего хотят, а в чем-то другом. Вот об этом и заключение.

Возможное решение. Механизмы психологической защиты, приводящие к фальсификации данных, спекуляциям на их тему и манипуляциям, срабатывают особенно четко в условиях дефицита времени. Учтем сегодняшнюю занятость значительной части исследователей (вузовским работникам надо успеть, помимо работы над исследованием, явиться еще в несколько учреждений в качестве исследователя, преподавателя, эксперта и т.п., а сотрудникам служб – если это не те же самые лица – успеть поскорее продать информацию). Учтем и нарастающие трудности с концентрацией внимания, и увидим, что перспективы ощутить на себе действие подобных защитных механизмов для социологов оказываются весьма реальными, независимо от того, выступают ли они в качестве исследователей, а также авторов статей, консультантов или читателей научных публикаций.

Различные приемы некорректного обращения с ближними, создание подделок и прочие маленькие хитрости, вводящие людей в заблуждение, получили оценку в УК РФ [17]. В научных исследованиях против них также выставляется определенный заслон, обычно выражающийся, правда, лишь в требованиях к представлению материалов для публикации, в последние годы нередко весьма нестрогих.

Что за ними стоит?

Во-первых, требование постоянной методологической рефлексии, то есть постоянного научного обоснования адекватности избранных приемов, средств, концепций... Здоровый исследовательский скептицизм оказывается полезен для социолога не только применительно к ходам мысли исследуемых лиц и/или коллег, но и к своим собственным размышлениям на тему науки (да и не только ее). Такая рефлексия позволит осторожнее строить догадки, даст возможность аккуратнее обращаться с источником информации и посредниками при ее сборе и полнее отражать все, в том числе и «неприятные» для социолога данные исследования. В результате можно надеяться на приращение научного знания об изучаемом предмете, а не об изучающем его лице.

Во-вторых, методологическая рефлексия социолога, выступающего в качестве автора научного текста, облегчит следование тем нормам предъявления результатов эмпирического исследования, которые заключаются в большей эксплицитности как методологии, так и методики (формулировка проблемы, цели, исходных положений, постановка задач, определение понятий, разграничение между описанием результатов и их интерпретацией). В результате будет больше оснований для вовлечения опубликованных знаний в научный оборот.

В-третьих, благодаря методологической рефлексии более органичным для социологов окажется и следование Кодексу профессиональной этики, предлагающему снабжать любую презентацию результатов исследования указанием на то, кто, где, когда, среди кого, по чьему заказу провел исследование. В результате научное знание более корректно представляется заинтересованной публике.

Таким образом, методологическая рефлексия исследователя позволит полнее осознать нашу связь с обыденным сознанием, последовательно разграничивать нашу увлеченность и требования научного анализа и тем самым больше отдавать себе отчет в возможностях как науки в целом, так и каждого ее представителя. Развитие методологической рефлексии, вероятно, и послужит сокращению масштабов некорректного обращения с данными.

Скачать книгу

Ваша оценка: Нет Средняя: 2.8 (4 голоса)

Комментарии

Отправить комментарий

  • Доступные HTML теги: <a> <em> <i> <strong> <b> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <h2> <h3> <h4> <h5> <h6> <img>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.

Подробнее о форматировании

Обновить Type the characters you see in this picture. Type the characters you see in the picture; if you can't read them, submit the form and a new image will be generated. Not case sensitive.  Switch to audio verification.
:)